Нет, ложь, всё это удобные доводы, всё это оболочка, а внутри истина. Он знает, отчего сгинул болгарин, знает. Ярый враг сломлен не силой армии, не в сражениях и честных поединках, а повержен ворожбой. И Цимисхию ведомо имя колдуньи, наславшей смертную слабость, — Анастасия Феофания. Разве нет?
Ревность? Неужто он не может простить жене превосходства, признает её всесилие и оттого зол? Нет, суть не в стремлении быть выше, первенствовать в семье, в делах, нет. Можно признать, помощь пришлась кстати. Армия измотана войнами, арабы не дают ни дня передышки, а конца вражды нет.
Хорошо, что поход завершился легко, без потерь, без крови. Принёс казне какое-то золото, позволил погасить старые долги перед легионерами.
Но суть от этого не меняется. Анастасия сильна ворожбой, колдовством, собственной волей, и страшно именно её всевластие. Сейчас она помогла, а кто станет следующей жертвой? Да, вот она, разгадка скверного настроения. К чему хитрить? Он любит эту светлоокую стерву, привязался к ней, пропитался её запахами, с тоской вспоминает голос. А она?
— Выпей чашу, Иоанн! — кричит Склир, приглашая императора к трапезе. Соратники стоят под навесом, где хозяин постоялого двора торопливо протирает длинный стол, проклиная мух, а те назойливо вьются над потным мужиком и особо жадно привечают пропитанную жиром тряпицу.
— Хватит елозить! — командует Роман. — Неси вина, да похолоднее.
— Мне воды! — спешит добавить Иоанн, не желая пить хмельного. Так оно мудрее, в пределах Византии ему не следует напиваться, все свары с Анастасией начинаются из-за вина.
Воины садятся у стола, охрана занимает двор, поит лошадей, болтает с местными, перемигиваясь с девицами — это, верно, дочери хозяина. Мужик с Карпат? Крыша крыта мелким тёсом, наличники окон украшены резьбой, всюду приметны детали древнего искусства, и топор в углу двора с длинной, старательно отделанной рукоятью. А вино несут его сыновья? Отрок с кувшином уже здесь. Сметлив, хоть император стоит за спиной друзей, подносит первую чашу ему, ожидая, пока утолит жажду.
Иоанн принял холодную глиняную чашу, пригубил вино и удержался, не стал пить до дна, решил всё же дождаться воды. Надо во всём проявлять твёрдость. Сказано, воды — значит, воды. На губах хрустнул песок или пыль. Отвернулся, сплюнул, вино гадкое, это тебе не в царских покоях, здесь нет виночерпия, нет верной прислуги, знающей его пристрастия.
Отрок подал кувшин на стол и метнулся к дому. Спешит за водой? Или примется подавать мясо, оливки, хлеб?
— Скажу кратко, — поднимая чашу, произнёс Варда Склир, — побольше бы таких походов. Будем здоровы и доживём до старости!
Он успел выпить половину, но поперхнулся и недовольно отодвинул чашу, пытаясь разглядеть вино. Гримасничая, словно в чашу попал волос, смешно шевеля губами, стратиг воскликнул:
— Да что это за пойло?
И тут во дворе раздались крики телохранителей. Донеслись — топот копыт, брань, испуганный писк, обычная суета, каковая частенько случается в походах. Похоже, кто-то из воинов прижал девку в амбаре, за домом, и уже звенит сталь, уже кричат мужчины и вот-вот разгорится нелепая стычка.
Пришлось покинуть стол и поспешить на задворки.
Выбежали. Глянули. И оторопели.
В двух шагах от амбара, в поле, телохранитель держит лошадь. Рядом на грядке, на свежих всходах колючего лука, тело отрока. Мёртвое. Не шевелится. Стрела в горле, и кровь уже теряет напор.
Хозяин стоит сам не свой. Держит кувшин с вином и высокую пирамиду чашек. Но глаза его совершенно пусты, как будто не его сына убили. Такое известно, человек не может постигнуть глубину горя. Не решается верить в неисправимое?
— Что тут? — спросил Роман Лакапин, самый старый среди вояк, любимец столичной знати.
— Да вот... — разводит руками воин. — Схватил коня, кинулся стремглав. Кричу, не слышит. Пришлось...
Ну, оно ясно, что пришлось. Стрела догнала. Тельце худое, шейка тонкая. Положил с одного выстрела. И карать не за что, телохранитель на то и поставлен, чтоб чужие не творили непонятного. Не своевольничали. Телохранитель как пёс — видит бегущего, кидается вслед. Думать и гадать некогда.
— Твой? — Роман повернулся к хозяину, едва удерживающему чашки. Стоять на оседающей рыхлой земле трудно.
— Мой? Думал, ваш! Спешил помочь, поднести. Только ныне и появился...
Роман вскинул брови и повернулся к Иоанну. А тот уже хлопнул Склира по спине и закричал пронзительно и злобно, чего никто не ожидал, хотя все и готовы к неприятному.
— Рвотного ему! Молока! Воды чистой, горячей! Много! Чего стали, прочь отсюда...