— Что не встречаете, люди русские? — Ярополк выступил вперёд и заговорил громко, чтоб слыхали собравшиеся. — Или опасаетесь разорения? Я Ярополк, а для вас князь киевский, меня бояться не надобно, мы одной крови и одной веры. Ведь есть здесь христиане?
Христиане были. Но встречать старшину должен голова города, и взгляды многих метнулись к нему. Статный муж, в доброй рубахе, подпоясанный, придерживая меч, выступил из толпы, поклонился и ответил:
— Мы русские, это верно. Есть у нас и христиане, есть... а встречать не могли, ибо не ждали, князь. Никто загодя не уведомил.
Он кивнул, и народ отозвался репликами одобрения, дружно подхватывая слова о нежданном приходе князя, словно порыв ветра прокатился, унося вдаль шелест листвы. Городской голова не прост, он умел и мечом доказать своё право, и хитрить, когда жизнь заставит, а заставляла часто, ибо маленькие городки — лакомый кусок для всякой шайки, собравшей более полусотни разбойников.
— Да ведь есть князь киевский — Владимир, — вдруг ясно прозвучало из задних рядов.
Ярополк оглянулся и привстал на цыпочки, стараясь разглядеть молвившего. Тот не скрывался, вышел вперёд, безоружный, босой. Перед ним расступались, словно признавая право на смелое слово.
— Не серчай, князь, — вступился за Кима старший, неодобрительно качая головой. Он пытался защитить горожан и спорить с князем не намеревался. Более того, слова о князе Владимире, возмутившие Ярополка, считал неуместными. Какой прок в глупом упрямстве? — Это человек пришлый, блаженный. Говорит, что в голову взбредёт.
По Киму не угадать, кто он, видны мокрые до колена порты, босые ноги припали пылью, рубаха льняная, грубая, лишь лицо и восточный разрез глаз выделяют его из толпы. Безоружен, хотя многие на площади не скрывают мечей, в окраинных городках что ни муж, то воин. В каждом городке на Руси свои дружины, всюду, даже в слободах и сёлах, есть ратники. В дружину князя отпускали не всех. Часто стремились лучших оставить, ведь своя рубаха ближе к телу.
— Пришлый? Блаженный? — повторил Ярополк и ступил к незнакомцу. Смотрел в глаза, искал безумие, но не приметил. Спокойный взгляд, уверенность, безбоязненность, и только. — Кто ещё не ведает, что князь Владимир убил Глеба и преступно завладел Киевом?! — крикнул молодой князь и отвернулся от Кима. — Знайте: Глеб не мог упасть со стен, ибо никогда на стены не взбирался! То всё россказни глупцов! И я возьму Киев, чтобы покарать злодеев! А вам, люди добрые, вреда не сделаю. Всё оплачу, и сено для коней, и хлеб для рати, всё! Всё учту, когда вернусь собирать подать! А кто хочет пристать к дружине, приставайте! Доброму воину найду место! Плачу серебром! Кто пристанет, не пожалеет!
Прошло немного времени, и староста договорился с людьми Ярополка о кормах, не имея сил противиться, покорился. Так крестьянин в слякотную пору попадает в колдобины, застревает и, не имея сил вытащить телегу, бормоча проклятья, сбрасывает часть урожая в липкую грязь, понимая, что просыпавшееся зерно уж не спасти. Вытолкав облегчённую повозку, собирает что можно и утешает себя тем, что хоть часть уцелела. Могло быть и хуже.
Хорошо, хоть город не жгут, не насилуют девок, не грабят дома. Собрать требуемое проще, чем потерять всё!
— А сейчас будь гостем, князь! — решился староста и приложил руку к груди, поклонившись молодому Рюриковичу. — Приглашаю на вечерю тебя и воевод, чем богаты, тем и рады.
Ярополк переглянулся с воинами, пожал плечами и ответил:
— Со мной пятеро стольников, ладно?
Народ торопливо расходился. Хозяевам предстояло свозить корма, принимать ратников, размещая в своих домах десятки солдат, стараясь уберечь близких от неизбежных посягательств. Сотня воинов — не препятствие для византийской дружины, поэтому горожане предпочли ладить миром. Прутом обуха не перешибёшь.
— Дай-ка поговорить с твоим блаженным, — заявил князь, столкнувшись взглядом с Кимом, всё ещё стоявшим в одиночестве на опустевшей площади. — Что-то он не похож на сумасшедшего. Скажи-ка, пришлый, ты сам каких кровей, какой веры?
Ким мог уйти вместе с другими, но, поскольку хозяйства не имел, скотиной не разжился, решил не поспешать. Ему казалось, что староста нуждается в подмоге. Ведь оставаться одному против всей верхушки византийцев весьма невесело. Думалось, что нелишне принять часть раздражения на себя, обеляя старосту. Пусть уж лучше косятся на нелепого бродягу, срывают зло на нём.