Князь направился к врагам без меча. Покорно преклонил колени, разослал гонцов с приказом не чинить сопротивления, сдаваться. И часть войска покорилась. Безоружных воинов выводили за город, как овец, загоняли в табора, приказывая ждать. А в городе всё выше поднималось пламя. Лишённые связи с князем, зажатые у стен, отбивались самые упорные, самые злые, и гибли. Гибли бесполезно, бесславно, не имея укрытия, горели в домах, падали под градом стрел, не успев отомстить за предательство.
Войско Владимира взяло твердыню хитростью, соорудив никчёмные вышки, только для того, чтобы успокоить и отвлечь горожан, внушить мысль о длительности осады. Перестроения, тайный выход из лагерей, шумное возвращение «нового» полка, убедившее врага в численном превосходстве, всё обман, обман, ведь ополченцы ещё не способны к настоящей сече, они как воск, внешне воины, но внутри нет твёрдости, и всё же у них право взять город! Взять, разграбить, растащить, всё, что возможно. И первые в грабеже — опытные хазары. Остальные лишь учились жестокости, вспоминая звериные инстинкты, позволяя себе то, что никогда не позволит человек. Звери входили в город, звери жаждали добычи. И город принимал их как кару. Завывая, проклиная, негодуя и умоляя о жалости.
Владимир и малая дружина, ядро, первым ворвавшееся в центр, единственные не учиняли погрома. Две сотни преданных воинов, отобранных Крутобором, в сопровождении Горбаня и его тайных связников проехали по улицам, заняли княжескую обитель и ждали. Город на ночь отдан хищникам. Только здесь, в княжеских палатах, всё сохранилось как в прежнее время. Полы скрыты шкурами убитых на охоте зверей, на стенах ценное оружие, в сундуках — платья женщин, отрезы материй, украшения и заморские диковинки. Испуганная прислуга сторонится непрошеных гостей, лишь седой как лунь старик, зло сверкая единственным глазом, сказывалось ратное прошлое, вышел к Владимиру и, поклонившись для вида, въедливо спросил:
— Наших старух тоже будут сильничать? Или не порадуете? Не боитесь, что потравим, храбрецы?!
Владимир, уже зная, что такое грабёж, понимая его неизбежность, всё же не мог остаться равнодушным. В свете пляшущего огня спины беззащитных беглецов кажутся розовыми; рубахи сероватые, светлые, сейчас принимают цвет пламени, распущенные косы женщин наматывают на кулак торопливые всадники, волокут добычу к ближайшему стогу, к ближайшему ложу. И насилуют пойманных поблизости с телом мужа, рядом с сыном, поднявшим кухонный нож впервые в жизни.
Но кто думает о чужих детях? Воину дорога его лошадь, и, оберегая её от случайной раны, свистит сабля. Теперь в траве разлом коленей, обрывки платья, и поспешно ёрзает насильник, и никто не ответит, за что наказана мать-вдова. Одни дома горят, другие стоят величавые и тихие, скот уже выгнали, да его не так много в осаждённом городе. Воины ищут серебро, допытывают о золоте, накинув удавку на шею мужчины. Рядом ползает жена. Она уже отдала всё, но воинам кажется — утаила.
А дальше по улочке, прибрать некому, лежит лошадь и мёртвый всадник. Ужасно то, что его тело и шея лошади пробиты одним копьём. Бросали с двух шагов. Видели, что безоружен, а всё ж бросили. Настолько силён удар, что сулица прошла сквозь человека и пришпилила его к шее обречённого животного. Потом уж добили лошадь. Сжалились. Оттащить с дороги не догадались. Да и зачем? В море гибели это лишь капля. Молодые грудастые девки, чьи соски мокры от жестоких ласк, пользуются у солдат особым почётом, их забирают надолго, делят с соратниками, а младенцев, ползающих близ пустого жилища, топчут кони. Зачем ребёнку мучиться и подыхать с голоду? Много ли проживёт орущее дитя, ворочаясь среди мёртвых псов и обрубленных рук, среди сизых внутренностей родителя или деда?
Разве такое забудешь?
— Отравить? — повторил князь и глянул на старика. — Что ж ты своих хозяев холил? Разве не они принесли вам беды?
— Наш князь за народ радеет... — возражал старик. — Потакать вам, грабителям, не хотел!
— А кому хотел? — зло спросил Владимир. — За народ! Был бы запевала, а подголоски найдутся. Даже дурню понятно, что в одиночку от всех врагов не отбиться! Нам медь пожалел, а ведь мы и хазар, и печенегов к вам не пускали! Зато кочевникам золотом платил! Верно?