Жена вышла во двор, протягивает руки, кое-как лепечет по-русски, старается порадовать Владимира. И волосы мягко пахнут домом и чем-то притягательно сладким, и руки кажутся жаркими, нежными, но времени нет, некогда поговорить, приласкать.
— Где будешь вечерять, князь? С кем? — спрашивает Рахиль. — Мы столько напекли, столько наготовили, не поверишь! Ждали тебя, как долго ждали! — Она сложила руки на выпуклом животе и улыбнулась его взгляду. Словно и не было размолвки, словно и не уходила из опочивальни оскорблённая невеста. Словно ничего плохого вообще нет.
— Не знаю, — признался Владимир. — Погоди чуток, тут есть разговор... после и решим, когда пировать да с кем.
— Какие разговоры? — не верит Рахиль. — Владимир? Ты дома! Всё успеешь! Завтра займёшься делами! А сейчас скажи, можно, на ужин придут земляки? Приехал Чемак, подарки привёз, Владимир! Можно земляки сядут за стол?
— Погоди, родная, погоди. — Владимир уже обернулся к двери, в которую входил воин, а за ним угрюмый Претич. Но жена не поняла, потянула руки, радостно улыбнулась: — Воевода! Заходи! Скоро ужин...
— Да уж, скоро! — неудачно перебил её Владимир. И отступил, пропуская воеводу в горницу. Того плотно обступали дюжие ратники, только их сила ещё не задеревенела, тело подвижно и гибко. Следом прошёл Бочкарь — племянник Претича, добрый воин, показал себя в схватках с византийцами, в Твери. Ещё — Третьяк, ему Владимир отдал тысячу новой конницы, братья Ковали, неумелые, но настырные тысячники пешей рати, Крутобор и с десяток старшин, были среди них и друзья Претича. Все мужи насуплены, хмуры. Суровы.
— Что, Владимир? Что такое? — Рахиль удивлённо распахнула глаза. И князю на мгновенье показалось, что он говорит с хазаркой, с женщиной, впервые переступившей порог дома, настолько нелепы её представления о друзьях и врагах, о жизни в Киеве.
— Претич мой враг! — коротко ответил Владимир, не обращая внимания на то, что его слышат другие. Многие слышат.
Когда дверь закрыли и Владимир сел, воевода спросил:
— Враг, говоришь? А почему? Не думал?
Князь не ответил, лишь рукой повёл, дав возможность воеводе высказать наболевшее.
— А кому ты не враг, молодец? В городе разброд. Народ ищет правду! Людям нужна вера и благо от правителя! Отчего не уступил Ярополку? Он старше. Он вправе стол держать. А что ты принёс городу? Войну? Кровь? Пожёг Полоцк? Пограбил Тверь? Кто тебе друг? Хазаре? Эвон одного убили... Ярополк убил. Сказывают, твой соратник, Ким, проповедовал новую веру! Христа ругал! Таковы твои други! А мы, православные, твои вороги! Думаешь, победил? Так нет, нет же! Недолго тебе властвовать!
Воевода умолк. Князь кивнул, оглядел собравшихся:
— Кто ещё желает валить с больной головы на здоровую? Ныне не меня судят, Претич! Тебя! Ибо ты изменил — клялся ведь, присягал вместе с ратью, да позабыл клятву! Отчего? Думаю, всем ясно. Дивна вера, о которой ты говоришь. Это в православии учат открывать ворота ворогу? Прогонять правителя, что иному богу кланяется? Нет, воевода! Всё не так! Всё не так просто, как тебе видится. Скверно не то, что принял веру в Христа, а то, что вера отнимает разум! Не знаю, кто тебя науськал, но вижу: был воевода, а стал изменник. Ты вспомнил друга моего, Кима! Рад, что убили иноверца? Так давай и в Киеве всех иноверцев казним? Одних вас, византийских прислужников, оставим! Будете лизать сандалии Цимисхию и патриарху, и воцарит божья благодать?!
— А ты кому лижешь?! — крикнул в ответ Претич. — Перед хазаром стелешься? Жену привёз! Слыхали мы, как ты купцам хазарским выдаёшь права первой руки! Вон, вина везут хазары! Шкурки не купить, всё хазары прибрали! Полотно, именованное бумагой, тож хазаре продают! Скоро всех нас им продашь! Душегубец!
— Не кричи, воевода! — Владимир поднял ладонь. — Мои грехи, мне и отвечать! Ты за своё ответь! Кто хочет, чтоб судил по совести, скажите в защиту! Вас послушаю, а с Претичем говорить не о чём. Моего отца убили, а я всё не мог понять, кому надобно? Следом Глеб погиб, а растрезвонили, будто я убил. А воеводе всё с гуся вода. Слушал да молчал. Знал ведь истину. И снова гляжу, ломаю голову, кому на руку? А ведь и меня наёмник подстерегал. Горбань, скажи, что за душа?
— Мастер, из ромеев. К нему Святослав заходил в день смерти! А ведь за того кузнеца ты хлопотал, воевода! Жаль, не спросить — Разбой загрыз.
— Вот оно как! Добры византийцы. Мы поперёк стали? Ярополк чем хорош, а, Претич? Гуляка, бездельник, каких и у нас довольно, но ведь христианин!
— Прости, дядьку, князь! — встал на колени Бочкарь. — Прости, прощу. Немало он сделал для города, все знают, служил долго. А с верой, то уж старость. Кто познал бога истинного, горит душой. Потому и Претич погорячился. Прости.