— Я не его казнил! — ответил Владимир, с сожалением качнув головой. — Я измену казнил! Поздно просить! Где вы раньше были! Или никто не ведал, что воевода с Ярополком в сговоре?! Что ж вы молчали?!
Из толпы послышались гневные крики, возгласы недоверия, какая-то женщина привычно заголосила:
— Ой, умер наш сокол ясный! Ой, принял смерть лютую! Ой, что же вы стоите, окаянные?! Не закроете батюшке глазоньки!
— Не время, женщина! — зло отозвался князь. — Или один Претич умер?! А погибших воинов вы оплакали? Или их горе — вам радость?!
Дочь воеводы выступила вперёд, шагнула к князю и резко вскинула руку с ножом. Она успела пробежать два шага, три, но так и не дотянулась до правителя. Крутко выдвинул плечо, подхватил девушку и мягко, спорым движением, вывернул нож из пальцев.
— Как зовут тебя, острая! — спросил он, удерживая рвущееся тело. — Не кусай, глупая, то ведь кольчуга!
— Ольга. Как старую княгиню, помершую, когда в Тверь ходили! — ответил Владимир. И добавил: — Прости, Ольга. Не я убил. Византийцы вовлекли, на них вина.
— С девками вы горазды воевать! — зычно, чтоб его услыхали сообщники, скрытые за спинами хазарского кордона, крикнул Митяй. — Ты со мной выйди! Ярополка сгубил? А ведь всем ведомо, кто старший сын! По вере нашей, пусть Правь решит, кто держится истины! Уж я тебя привечу, как принято!
— Не тебе, смутьян, кричать о правде! — оскорбился Крутобор.
За спинами хазар слышался нараставший гам. Сотник крикнул что-то, и стражи сноровисто взлетели на спины коней, хватая луки, поскольку до зубчатого вала дружины, собранной Митяем, добрых тридцать саженей.
— Отчего же? — не согласился Владимир. — Как раз кричать они мастера! Что ещё умеют христиане? А, Митяй? Ты же христианин?
— А ты братоубиец! — звонко провозгласили из толпы. — Ступай прочь из Киева!
Митяй вскинул вверх руки, и гомон несколько стих. Предводитель сборного мятежного отряда смело приблизился к Владимиру и потребовал:
— Дай Киеву правду! Или хочешь владеть, как разбойник, силой?
— Я князь по праву! — зло отозвался Владимир.
— Нет. Право — Ярополка. Спроси у народа. А не веришь нам, призови знающих. Того же ведуна Олексу. Пусть старик скажет, кто ты. Князь или братоубивец.
Некоторое время стороны стояли в ожидании, ни та, ни другая сила не решалась вершить правосудие на свой лад. За Олексой послали загодя, Митяй позаботился, и вскоре трое всадников показались на узкой улочке. Толпа всколыхнулась, вытягивали шеи, глазели, ждали старого ведуна и знахаря. Догадываясь, что Митяй сготовил князю ловушку. Кто уповал на Олексу, когда речь шла о правде, о смерти Святослава? Так отчего не выслушать старика нынче? Трудно отпираться, и Владимиру появление ведуна не принесло радости. Угадать, что он скажет, невозможно.
— Что, Владимир? Жалеешь небось, что старца кликнули? — улыбается Митяй. — Так ещё не поздно, выходи на суд Прави. Один на один. Поглядим — кто люб нашим богам.
В сборище бунтовщиков послышались смешки, глумливые выкрики. Кто б усомнился в Митяе? Да его и трое Владимиров не одолеют, не зря тысяцкий приставал лишь к тем походам, кои полагал удобными для себя, зазря кровь не лил, выбирал. И терпели, ибо куда денешься, терять непобедимого воина, подталкивая к наёмничеству, глупо. И так много славных бойцов разъехалось кто куда, кто с купцами ходит, кто в той же Византии служит.
— Князь, вели — всех разгоним, — шепнул Кандак, стоя за спиной Крутобора. — Сам видишь, добром не поймут. Не жди большого огня, заливай сразу!
В этот миг из толпы выбрался воин в старом шлеме, серебряная стрелка и крупные кольца не позволяли разглядеть лицо. Смахнул шлем и поклонился князю, ведуну, дождался мига тишины, после чего громко обратился к толпе:
— Я — служил Глебу. Величать Августом. И подлинно знаю, кто вправе держать стол киевский.
Снова наступила тишина, задние напирали, стараясь приблизиться к месту спора, стражники едва удерживали толпу. Митяй довольно ухмыльнулся. Пригляделся к Августу и негромко хмыкнул:
— Похож. Видал тебя при Глебе. Отчего ж утёк? Владимира забоялся?
Всадники оставили лошадей и ведуна подталкивали в центр круга, к Владимиру и Митяю, ожидая, как решится дело, мирно или в драчке. Но сперва ждали признаний слуги Глеба, многие помнили его — вечную тень князя. Август поклонился толпе и сказал громко, чтоб всем было слышно: