— Даю слово, — поклялся князь.
— Верю, — отозвался Горбань. — И скажи тюремщикам, чтоб кормили по-людски. Хочу последние годы пожировать, или собачьей работой не заслужил? Ладно — имя Чемак тебе известно? Вчера сидел тут, да твои приспешнички выпустили. А зря. Он знает, где Рахиль. Он увёз. Спроси как следует, расскажет.
Владимир встал, прошёл мимо Горбаня и приказал телохранителям:
— Держать в тепле. Следить, чтоб не сбежал да не сдох. Поглядим, что он скажет через год!
— Что скажу? Князь! Или ты умом убогий? Хочешь с овцами Византию сокрушить?! Против ромеев идёшь, на сопляков опираясь?! Не понимаешь — сильному нужна добыча! Всем нужна кровь, власть, золото! Сколько ни дай, вырвут больше! Я такой, не скрываю! Бочкарь такой же! Мы соль земли, а не ты. Слюнтяй! Казнить и то не решился!
Воины увели Горбаня, а Владимир ещё долго ждал их, гадая, кому доверить тайную канцелярию? Ведь в одном Горбань прав: без своевременных вестей, вслепую не много свершишь, не долго усидишь на княжеском дворе!
Глава двадцатая
ЭПИТАФИЯ
Она сразу поняла, что Калокир лжёт. Но верить хотелось, вера — единственное, что спасало её в долгие годы одиночества. Вера и надежда на возвращение. И теперь, прислушиваясь к себе, к необъяснимому чутью, которым она обладала, Анастасия убедилась: посланник обманул. Он не спасёт её, не потратит и стёртого сестерция на освобождение старухи. А ведь она прочла в его глазах жалость и презрение, прочла в первые же мгновения встречи. Зачем просила помощи? Зачем унижалась перед слепцом, не способным почуять силу?
Нет, лавровый венок не украсит эту надменную рожу, никогда ветка оливы не взметнётся в его честь, и гвардейцы не выстроятся вдоль дорожки к императорскому трону. Потому что он слеп. Потому что лжив и совершенно не способен властвовать. Власть ловит силу в любом обличье, она должна иметь хищное чутьё, иначе властитель станет кормом для мух, не успев зачать наследника.
Здесь, на острове, нет власти. Единственный надсмотрщик — мать-настоятельница, и та с первого дня уяснила: Анастасия не беззащитная курица, не матрона с ощипанными пёрышками, а львица. Уяснила — и никогда не вступала в споры с отшельницей. Они живут в разных мирах, хотя по монашеским хитонам и тёмным накидкам кажутся сёстрами. Они никогда не говорили откровенно, хотя их руки одинаково уродливы, испачканы землёй и стёрты до мозолей корзинами, мотыгами, искалечены крестьянским трудом. Они обе ждут свершения своих надежд: настоятельница верит в блаженство после смерти, а бывшая императрица всё ещё ждёт случая вернуться в город, в Константинополь. Ведь у неё есть право, право силы, право владычествовать над мелкими людишками. Иначе зачем вся её жизнь, все страдания и потери, зачем? Она до сих пор не может простить себе, самоуверенной и ветреной гордячке, потерю единственного любимого человека. А ведь сама отослала его, бога войны, бога оружия и железа, заклинателя стали и стрел. Дура. Тогда ей казалось, что мужчин много и все будут ползать перед ней на коленях. Что потери? Подумаешь, какой-то мастер огня, кузнец и воин. Старый дом, сад и шелест листьев. Крепкие руки и жажда ласк. Любовный пыл и замыслы первых шагов к вершине власти.
Легко принесла его в жертву, отослала, уверяя, что так лучше для их блага, что вскоре изгнанник вернётся и они обретут счастье. Солгала. Зачем? Боялась стать зависимой? Стать просто бабой, влюблённой до безумия? Нет ответа. Никто не ответит на самые глупые вопросы. Никто. Что толку в мудрости пророков, в заклинаниях и ритуальных заговорах, если она сгниёт на пустынном острове?
Нет, нет, она обязана разрушить цепь событий. Она лучше погибнет, чем смирится с вечным изгнанием, чем станет святой отшельницей, отдающей свою жизнь Спасителю. Надо же, спаситель! Кого он спас? От чего? Её никто не спасает, даже те, кто когда-то целовал следы ног и не смел мечтать о свидании с августой! Мерзавцы. Продажные душонки. Как же она ненавидит эту кичливую свору бездельников, способных лишь льстить и хлебать вино в кругу сановников и тупоголовых полководцев.
Анастасия запоздало пригляделась к пене, поднимающейся над горлом кувшина, всплеснула руками, прошипела проклятье и схватила за медное ушко. Но впопыхах сдвинула тряпицу и осознала это лишь несколько мгновений спустя, обжигая руку раскалённым металлом. Огрубевшая кожа заболела не сразу, слой мёртвой плоти нужно прожечь, лишь тогда боль проникнет в тело.