«Владимир вряд ли вернётся. А с Олегом разберёмся. Жаль, не спешит в Киев, прячется в Овруче. Ну, да и медведя из берлоги поднимают, когда придёт время, — подумал князь и прищурился. — А ведь это верная мысль. Чего не случается на охоте?»
Солнце выглянуло, не по-зимнему окатило светом и приятным теплом, но посланник уходил сумрачным, едва шевеля губами, то ли проклиная, то ли молясь. И даже любимый конь, красавец с лебединой шеей, не мог успокоить Калокира. Взлетев в седло, он грубо рванул узду, разворачивая белоногого скакуна. Уехал, оставляя князя торжествовать...
Ему казалось, что всё окончательно разладилось в Киеве. И не столько княжья спесивость удивляла — с тем ещё можно выждать, случится что серьёзное, прибежит, куда денется, — сколько именно события в Константинополе подталкивали, склоняли к окончательному решению.
А в столице Византии — Цимисхий! Кто мог знать, что Цимисхий преуспеет? Покорил болгар, разбил германского императора Оттона, всюду утверждает силу оружия и пользуется любовью армии. А время уходит. Замыслы Калокира превращаются в пыль. Опасность растёт.
Зачем новому императору соперники? Да, он становится не соратником, не верным другом, с которым таили замыслы, рискуя головой, а источником опасности.
Не справившись с киевским князем, посол Византии вынужден ловить ветер в паруса судьбы. Стиснув зубы, выжидать. Выжидать, надеясь на непредвиденное, ибо случай частенько поворачивает ход событий. Могут рассориться заговорщики, могут споткнуться на ровном месте, и такое бывало! В любом случае он, посланник императора, обязан обеспечить себе путь к спасению. О чём сейчас и приходилось думать, проклиная безмозглого Глеба. Разве это богатство? Дань-полюдье, коей гордится князь? Да стоило Калокиру приложить руку, и в Киеве осело бы настоящее золото! Только затевать подобное можно с умным правителем, найдя в нём друга и соратника, а не с мелким выскочкой, каким оказался новгородский ставленник. Нет, с таким и разговор заводить о серьёзном глупо! И хуже всего то, что время поджимает, нет времени ждать, пока судьба сама развяжет узелки...
Трудно иметь дело с людьми, не способными внимать доводам рассудка. Таким нужен хлыст или пряник, это верно, но разве кто перещеголяет иудеев в искусстве лести? А угроз Глеб может и не понять! Что остаётся?
Калокир покачал головой, ускорил ход и подумал, что у него нет обратного пути. Или он заставит князя выполнять все приказы, или карьера посла завершится. Завершится... а ведь он мечтал о большем!
Составляя письмо Ярополку, Глеб кратко высказал озабоченность его тратами, посетовал, что денег более не предвидится, и пообещал, что если гуляка примет под свою руку Изборск, а ещё лучше — Новгород, то всё в его жизни изменится к лучшему. Потом он добавил несколько слов, осуждающих византийцев. Мол, роскошь да гульба к добру не приведут. И, желая привлечь юношу к серьёзным делам, намекнул на предстоящие столкновения с врагами: где ещё проявить себя молодому воину, как не в походах?
— А что, хазары на деле чинят препятствия нашим купцам? — спросил он Августа, глядя на проворную прислужницу, отмывающую дверь. Сок растёкся по дереву, пришлось позвать девку. Та старалась, лёгкий сарафан обхватил склонившееся тело, и взгляд князя поневоле прилипал к манящим очертаниям.
— Ох, чинят, ох, чинят! — решив, что спросили её, ответила девица. — Брат двоюродный сказывал, в полуденных городах одним хазарам торговать дозволено, а наши всё скопом отдают за бесценок! Ещё и вес обманом вычисляют, берут за сырость, якобы порчено...
Август вскинул бровь, удивляясь бойкости простушки, но князь не одёрнул и даже сказал серьёзно:
— Вот как? Ты мне опосля расскажешь. Нынче, к вечеру. Как освобожусь от хлопот.
— Не к добру вспомнили! — выглядывая в окно, усмехнулся Август. — Хазары пожаловали. Примешь или как?
Глеб для вида подумал какое-то время и важно кивнул:
— Пускай. Послушаем, что запоют!
Щипнув девицу за бедро, князь рассмеялся, прикрыл за ней дверь и негромко спросил телохранителя:
— Эт чья же будет? Как с ней? Можно?
Тот лишь плечами пожал:
— А чего ж нельзя? Какая дура откажет князю? Девке подол задрать — первая радость!
Пришли хазары. Как всегда, притащили подарок — отливающие серебром шкурки искусной выделки. Мягкие, на стол брось — сползают, как спелый мёд с ложки. Но не долго им пришлось улыбаться. Глеб, нутром понимая, что Калокир прав, сразу же обрушился на пришедших с упрёками:
— Вы что мне дарите? Мех? Из моего леса взяли и мне же поднесли?