Глава двенадцатая
ПОЛЮДЬЕ
Сбирать дань — обязанность князя и воеводы, обязанность мытников и наместников; но кроме радости обогащения походы по землям, подвластным Киеву, приносят множество мучений. Глеб вышел из города, ибо желал утвердиться у власти, показать жителям земель, кто хозяин княжества. Всё правильно, всё законно, но как же муторно, как же нудно! Добро хоть северные пределы сами направили обоз в Киев, исхитрились, то на новгородцев похоже. Им всё привычно сладить по-умному, сами отдали немало, но ведь и княжеской дружины не встречали, не кормили, не ублажали. Добрыня присоветовал. Боится, что его сместят, отдадут княжество чужаку, а он верен Владимиру. Хранит удел младшего сына Святослава.
А другие вроде и рады придержать часть должного, плачутся, а того не примечают, что пока с разговорами да спорами князь в городе стоял, вдвое против недостачи отдали. Там воины озоруют, тут гуляли с воеводами — всё то расходы, всё потери.
Ещё в Овруче неладное приключилось. Но уж прошло, чего вспоминать? Погиб князь Олег и погиб, что тут поделаешь? Часть дани потеряна, оставил воеводе да ратникам Олега, чтоб не шибко убивались по Святославичу. Обещал прислать посадника, но время терпит. Успеется. Как бы не закололи сгоряча.
Дело прошлое, но, как ни скрывай, страх остаётся. Глеб ждал погони. Могли сговориться ратники Овруча, могли положить жизнь во имя мести. Мало кто верил в случайную смерть Олега.
На охоте всяко складывается. Но близкие Олегу дружинники слыхали спор с Глебом. Глеб поддевал молодого племенника, уверял, что возраст ему не помеха. Мол, первым подниму кабана на копьё, а тебе ещё учиться, племяш, ещё не стыдно придержать дядьке стремя.
Спорили с шутками.
Глеб подначивал:
— Глядя на пиво, сплясать не диво. Ты по пьяному со мной не спорь, ты делом докажи. Охота — как баня, всех равняет.
Олег за словом в карман не лез:
— Звенят ваши бубны хорошо, да плохо кормят. Ещё поглядим, кто вепря поднимет. Кунь да соболь бежит, а баранья шуба в санях дрожит.
Так, горяча друг друга, скакали по лесу, перебираясь через завалы сосен, что уже поникли чахлыми вершинами в снег, вздымая корни из земли. А после углядели добычу и рванули вперёд вдвоём, дядька да племянник. Цыкнули на телохранителей, чтоб отстали, мол, дело чести. Кто поспеет и поднимет зверя, тот и победил. Оторвались на добрую сотню шагов.
А тут Август учудил, он на такое мастак, отвлёк охотников, умело подавая голос. Уж на что ловок — и утку изобразит, с пяти шагов не отличишь от настоящего кряка, и кабаний хриплый хрок подладит, совсем как секач. За что и приглянулся когда-то Глебу. Но и теперь пригодилось. Отвлёк ватагу на миг, увёл в сторону. Телохранители решили, что кабан увернулся от князей, подались в сторону. А когда нагнали Августа, разглядеть спорщиков уже не смогли. Скрылись в лесу и Глеб, и Олег, и пара слуг великого князя киевского.
Ясно, что поверженного Олега, чья лошадь провалилась в яму, где молодой князь свернул шею, пытались расспросить об истинной причине падения. Он едва дышал, хватал воздух через раз, водил глазами и указывал на Глеба. Но молвить ничего не успел. Помер в пути, в Овруч притрясли уже побелевшее тело.
Да, кому что написано от роду, не угадать. Счастье да трястьё на кого хошь нападёт. Ах да рукою мах!
Гнал мысли, гнал проклятущие, ведь всё свершилось, как желал, другого выхода не видел, а всё на душе кошки скребутся.
Зато в Чернигове отгулял за всё время. Дал слабину, то плохо, надо б всё взять у Бруса, но отвёл душу. И кабанчика подняли, и зайцев набили, и винца испробовали.
Душа оттаяла. Шататься по лесам, крытым снегом, в мороз — не велика радость, но коль собрались вместе и князь, и воевода, и посадник с челядью, отчего ж не погулять? Удаль да веселие — то есть натура наша, то раздолье русское.
Да и банька хороша! После охоты, усталые, продрогшие, вернулись в город и вместо отдыха истово парились. Разделившись на три кучи, радостно прижимались к едва взопревшим доскам, любуясь мягким паром с запашком пивка и хмеля. В одной бане всем не уместиться. Потому перекликались со двора на другой, выбегая в ночь, вызывая волны собачьего брёха по всему городку. Выскакивали в снег, ещё недавно ненавистный своим мёрзлым скрипом, хватали шапки сухой залежи, поблескивающие даже в свете неполного месяца, обтирались им, кувыркаясь как медведи, и следы потных тел исходили паром, да и кожу обдавало пламенем, словно холодные пласты содержат незримый огонь.