По его расчётам, выходило, хватит и долги погасить, и на прожитие выделить. Мамкам, бабкам сколько ни дай, всё мало, но уж теперь он им рот прикроет, всё взятое видел, и казалось — взято довольно. Правда, откроет роток на спелый кусок служка княгини Ольги, говорят, приезжал, требовал уважить старушку. Ну, ладно, как-нибудь не помрёт. Много ли ей надобно?
Свернулся калачом под стеной на узкой лавке и забылся в кошмарном сне, проклиная глупость свою и жадность. Радостно провалился в беспамятство, жалея, что скоро проснётся. Холод донимал даже во сне. Долго не пролежишь.
В Киеве, на своём дворе, князь ко всему присматривался новым взглядом, ибо есть с чем сравнить свои хоромы, есть о чём подумать. Скуп был брат Святослав, скуп. От правды не скроешься. Всем ведомо, что он не княжил, а воевал. Потому и двор ничем не лучше купеческого дома с пристройками для товаров. А порой и меньше. Чем гордиться? Вот у Бруса терем краше, да и первый рост камень кроет, а выше бревенчат. В Чернигове, помнится, видел дома славные. Не терема, но и не избушки со мхом по щелям.
— Ты что творишь, старик? — Сдвинув брови, Глеб поспешил к скотнику, по оплошности выпустившему свинью во двор. — Клеть почистить не можешь?! Свиней выгуливаешь? То двор княжеский, гости войдут, а здесь...
Старик, оставшийся ещё от Святослава, не отвечал и, не скинув шапки, переминался, поглядывая на свинью, неторопливо отбежавшую к воротам. Более всего Глеба задело, что работник не заломил шапки. Ишь, распустились, ворочают, как в голову взбредёт! Что им князь? Что им честь правителя, вот ведь бестолковщина!
— Август! — гневно потребовал князь, оборачиваясь в поисках телохранителя. — Всыпь безрукому с десяток плетей. Чтоб впредь следил за чистотой подворья! Понял?!
Старик не стал просить, не упал в ноги, что всегда спешили сделать пройдохи в Изборске, частенько выпрашивая снисхождения, а лишь махнул грязными ладонями — мол, пропади оно всё! Обтёр руки снегом да повернулся искать свинью, зная, что никто более тем заниматься не поспешит.
Да, нужен новый дом. Нужен. Пора подумать о палатах каменных, чтоб с резными столбами, с белым камнем, или князю не по силам? Смешно сказать, лоточники, торгаши, полжизни провели в грязи, своими руками рыбу разделывали, икру скоблили, а теперь ставят дома на загляденье. А печенеги, дикие племена, которым город не нужен, — все в золоте ходят, по пять наложниц имеют и князю великой державы угрожают войной да пожаром. А хазары...
При мысли о хазарах настроение омрачилось. Никак не удавалось сговориться с упрямыми торгашами. Вроде и мелки они, посланцы кагана, вроде и льстецы первейшие, а ведь стоят на своём, словно не он хозяин здесь, а они. То им дай, это позволь, туда допусти...
А то ещё додумались... жену обхаживать, чтоб ему указала, как править, с кем ладить! Он бы и не приметил, да Август глазаст, вперил очи в землю, словно о своей промашке толкует, и рассказал, что хазарин к жене забредал. К чьей? К твоей, великий князь, к твоей. Да не спеши гневаться, при людях встречались, во дворе лясы точили. Но по всему подарки приносил или пошлёт ещё. А уж для чего, не знаю. Одно видно, не зря. Хазары ничего зря не надумают.
Никогда не ждал от жены хитрости, не мог поверить. Но в тот же вечер она позвала Глеба в горницу и показала обновку, задвинув засов двери. Обновка с первого взгляда безобидна, лёгкое платье, шёлковая поддёвка, едва прикрывающая колени. То не носят при людях, а только в женской половине, когда муж зашёл. Признаться, устоять трудно. В розоватом шёлковом тумане тело жены казалось сочным и влекущим, даже избыток изнеженной плоти не колет глаз, груди вздёрнуты плотной подвязью, а тёмные волосы низа от прикосновений шёлка взъерошились, и невозможно удержаться, невозможно уследить за рукой, ищущей добычи.
Но после ложа, после торопливого обладания собственной женой, едва не уснув в тёплой перине, Глеб услышал голос, так и не научившийся хитрости:
— Улебчик, а, Леба... Правда, что наши купцы промышляют шкурки беспошлинно? Верно говорят иль нет?
Он спросонок ответил:
— Верно, верно.
Но дрёма миновала, и что-то шевельнулось в уголках памяти. Мелкое беспокойство, мелкое. Сразу и не угадать откуда.
— Выходит, чужеземцы платят, а наши вольно добывают? Разве не смешно? Или мы нищеты хотим? Отчего не дать права добычи лишь тем, кто платит подать? Себе в убыток...
Вот тогда Глеб и понял, откуда обновка из розового шёлка. Лёгкая летучая дымка, что меж пальцев скользит со скрипом, охватывая женское тело блестящей плёнкой.
— Хазар слушала? — спросил он, приподняв голову с высокой подушки. — Что просили?