Искать коварного стрелка не стали. Наёмники плохо знают город, а свои не решились оставить князя. Да и поздно уже. Затеявший злое успел скрыться. Его и не видели за высоким забором.
Ким покачал головой и кивнул Макару. Теперь князя прикрыли со всех сторон. Запоздало прикрыли. И повезли, задыхающегося, кашляющего, к площади. Киев ждал князя. Владимир ждал власти... И многие тысячи людей ждали перемен, кто с надеждой, кто по привычке, кто с покорным равнодушием.
Глава семнадцатая
ПРИВОРОТ
Кладбище многими воспринимается печально, но только не Анастасией. Она испытывала странный восторг, прогуливаясь по пустынным тропинкам поселения мёртвых. Холодок и острые иголки страха проникали в душу, заставляя жадно упиваться отпущенными мгновениями, сознавая, что ей выпало невиданное счастье — жить на вершине вершин, получая от каждого дня всё, что только возможно. Она не просто обитает в столице империи, не просто близка к царской семье, она — царица.
Вышла замуж за императора Лакапина, Романа Второго. Пережила его. Любила и до сей поры любит. Как можно не любить человека, с которым делишь ложе? Он был славный. Добрый, слабый, смешливый. С ним приятно в безделье, весело на праздники, но страшно в годы испытаний. А у империи каждый год новые беды, новые враги. Легкомысленный правитель — не просто обуза. Язва, приносящая погибель всему организму.
Умер быстро. Почти не страдал, до последнего дня верил, что вскоре встанет, сходит в бани, отлежится и всё забудется. Да, да, Роман Лакапин никогда не умел делать выводы, не учился даже на бедах. Готов всё забыть, снова заниматься легковесной болтовнёй, суетой, видимостью.
Умер. Если отбросить страх, придётся признать: смерть — всего лишь кража нескольких лет жизни. Сколько ему оставалось? Десять? Пять? А сколько бед он мог натворить бессмысленными указами, противоречивыми распоряжениями? Сколько сотен или тысяч жизней укоротил бы?
Вышла замуж за Никифора Фоку. И несколько лет была счастлива. Училась разумной жестокости, милосердной лжи, твёрдости устремлений. Стар был Фока, стар. Может, всё и сложилось бы иначе, если бы не напористый вездесущий Цимисхий. Если бы не горячий нрав и любвеобильность армянина. Да, в постельных утехах он не знает равных, не терпит дремотной ласки и не способен сдержать пылкие порывы.
Вот и Фоки уже нет в живых. Лишь могилы любимых мужей здесь. Она часто бывает на кладбище и замечает, как место обитания умерших ширится, пополняется камнями, а город живых, наоборот, стоит на грани разрушения. Мельчает.
Здесь тихо и пустынно. Солнечные лучи беззаботно ласкают листву тополей, искрятся на веточках туи, превращают опавшие жёлуди в весёлое золото. Природе нет дела до камней, до начертанных дат и скорбных эпитафий. Трава прорывается на тропинки, вьюнок оплетает тую, и даты на непрочном песчанике стираются дождями.
Да это могила какой-то матроны.
«Здесь лежит мать двух сыновей, так и не успевшая родить дочь. Ей было тридцать пять. Вспомни её, путник, и не теряй времени понапрасну».
Да, не теряй... легко сказать, а ведь вся жизнь — это напрасная потеря времени. Что важного она сделала вчера? Что сумела изменить? Поступок? За последний месяц она свершила хоть один поступок? Ругалась с прислугой? Наказала раба? Спорила с Цимисхием о политике? Пустота...
«Я был ничто и теперь стал ничто. Прохожий, ешь, пей и веселись». У камня густая трава, успела засохнуть высокая шляпка тысячелистника. Зелень уже отгорает.
Вот-вот, в этом вся мудрость простолюдина. Ешь, пей, веселись. Как будто выпитое придаёт жизни смысл, как будто съеденное на пиру возвеличивает.
Анастасия свернула в сторону более старых могил, там площадки покрыты камнями, там на высоких плитах уже успел появиться зелёный налёт, мох приживается даже на мраморе, находит щели, селится в щербинах основания.
«Прохожий, здесь лежит торговец. Он никогда никого не обвешивал и не обманывал. Будто сейчас ему не всё равно».
Да, она помнит этого высокого весёлого грека. Он начинал с торговли овощами, позднее сделался хозяином рынка, стал ростовщиком, но не успел насладиться плодами своих усилий.
Не успел. Матрона не успела родить дочь. Он не успел отдохнуть. Или сейчас отдыхает?
«Человек никакой другой жизни не теряет, кроме той, которой жив; и живёт лишь той, которую теряет».
Стоик. Здесь прах стоика, унылого писаря, которого она при жизни не удостоила ни одним добрым словом. Надо же, придумали поместить на его камне философское изречение. Может, друзья? Она плохо знала писаря. Совсем не знала. И не желала знать. Не выделялся ничем, ни мускулистостью тела, ни ухоженностью рук, глаза вечно тоскливые, скорбящие. Плохие зубы. Вот только взгляд... да, верно, он всегда глядел сквозь неё. Видел императрицу, красавицу, о которой шушукался весь город, но не возжелал. Да, это воспринималось как обида. Не замечает, совершенно не обращает внимания, вот неблагодарный. Да кто он такой? Теперь можно признаться, он был никем, но хотя бы понимал это. Другие не понимают.