Ярополк кивал и вежливо слушал, искоса поглядывая на телохранителя Анастасии, стоявшего у крытого навеса с лошадьми. Боялся, что молчун Дуко не дождётся. А без него во дворец не попасть. Редкие свидания стали необходимы юному князю, он и сам не понимал, откуда эта нестерпимая жажда — видеть глаза Анастасии, слышать шёпот и редкие возгласы страсти, а порой и колдовские имена, связанные в монотонное заклятие.
Что ему за дело до голубей? До голубей Анастасии? До каких-то египетских имён забытого бога?
Но стоило услышать в разноголосице толпы звуки, сходные с египетским заклинанием, как он вспоминал Анастасию.
— Верь мне! Ты станешь — царём царей. Верь мне! И ты возвеличишься...
И он поверил. Как не верить? Ведь умер Святослав, непобедимый воин, которого боялся император Цимисхий. Смельчак Цимисхий вызывал Святослава на поединок перед битвой, но киевский князь лишь посмеялся над противником, ответив — есть много способов покончить с жизнью, выбери себе угодный, а мне некогда заниматься глупостями.
Великий князь умер непонятно, внезапно. И знатные византийцы печально качали головами, мол, у тебя горе, юноша. Откуда им знать, что Святослав не отец Ярополку. Откуда им знать, что голубоглазая тихая Анастасия давно нагадала и эту смерть, и княжение Ярополка. И многое другое... осталось лишь набраться терпения и ждать. Ждать, мечтая о новой встрече с Анастасией, о её ложе со спинкой, отделанной слоновой костью, о сладковатых запахах курильниц, о чёрном покрывале на бёдрах и нечеловеческой страсти, как в ту самую ночь, ночь зерна, орошённого кровью голубки.
Глава восемнадцатая
СВАТОВСТВО
Владимир ночевал в отчем доме. Сколько же дней он мечтал о возвращении? Сколько ночей грезил родным очагом, а теперь провалился в сон, не помня себя. И ни отцовские палаты, ни тёплый дух дома не радовали его, ибо он князь без власти, владыка без подданных. Зыбко всё, ох как зыбко. Устал от дороги, а скорее устал от неверия.
Утро. Ещё сумрачно. Прошёлся взглядом по стене. Вон меч, который отцу поднесли торки, не оружие, а украшение, рукоять усыпана самоцветами, выгнута головой птицы. В детстве Владимир немало нахлобучек получил за попытки стянуть меч, забавляться им. Было. Ранился сверкающим лезвием, не получившим ни одной боевой щербины. Помнится кровь на светлом металле и детский страх.
«Мама, я не помру? Крови мно-го-о!»
«Не умрёшь, мой соколик, не умрёшь. Ты молодой, долго жить будешь. Это ещё не рана, царапина. Помнишь дядьку Добрыню? Он стрелой насквозь пробит, меж рёбер вошла, со спины вышла, а ничего, здоров и силён. Скоро приедет, научит тебя мечом рубить, не плачь. Мамка поцелует, и кровь застынет. Вот гляди, видишь... а ты испугался».
Слова матери помнятся, а улыбка уже потускнела. Лица не разглядеть. Давно было. В другой жизни...
Вон щит древний, по словам — ещё Олега, медные детали покрылись тёмным налётом, пробивается зелень.
Да, это его родовое гнездо. Но ведь у птенца свой путь, он успел выпорхнуть, правил Новгородом. Там остался Добрыня. Там вотчина. И Олег был жив в своём Овруче... А Ярополку отходил Киев. Отец намеревался сесть в Переяславце. Так было... совсем недавно.
Кажется, вот-вот скрипнет дверь и отец в простой рубахе войдёт, неслышно ступая босыми ногами. Он даже зимой ходил без обуви. Привык. Хотя и жаловался, что ноги стынут.
Владимир прислушался к шагам слуг, к возне на кухне, натянул покрывало на плечи, вспоминая мучительную дорогу, стараясь насытиться теплом, но облегчения не испытал.
— Не спишь? — спросил Макар.
Ночевал рядом, один телохранитель теперь остался у Владимира. Крутко держит свою тысячу, Ким и Савелий разбираются с долгами и данью, с казной и припасами, ведь поход к Полоцку сулит обернуться большими бедами и немалыми тратами.
— Знаешь, я не верил Киму, что ты сядешь в Киеве. А теперь вижу... прав наш пророк. Прав.
Владимир повернулся к другу и ответил, сбиваясь на шёпот, хотя не ясно, от кого он должен таиться в собственном доме:
— Разве я князь? А Ярополк? Да и Претич мне не помощник. Выступать на Полоцк без меня не решится. Мы также. Кто выйдет? Дураком нужно быть... Пока один будет мёрзнуть под стенами Полоцка, другой укрепит Киев и обратно не пустит. Два медведя в берлоге. Каждый ждёт худа.
Макар кивнул, видно, тоже думал о сложившемся. Встал, поправил своё ложе, свернул, как и подобает, и принялся торопливо одеваться.