— А знаешь, я тут гадал... как тебе повернуть по-хитрому. С Рогволдом. Идти на приступ — глупость. Глеб ведь враг. Такого спасать — себе вредить. Сколько людей положим... чего ради?
— И бросить нельзя. Скажут, слаб, хлипок, каждый начнёт своевольничать. Верно?
— Вот я и придумал. Как нас хазарин учил. Пошли сватов к Рогволду. У него дочь, Рогнеда. Почему не породниться? Там уж никто не попрекнёт, что ты дань не взял. Меж родственниками свои счёты. Опять же, если Глеба не убили, отпустят. Только Киева ему не видать! Пусть едет в Изборск да спасибо скажет, что вызволили.
Владимир засмеялся:
— Как всё просто, когда складываешь мысли, а поди сговорись с людьми. И то не так, и это поперёк...
Он вспомнил девушку с руками, покрытыми красными цыпками. Дочь Боняка. Вот кто понравился ему с первого взгляда. Гибкая, крепкая, всегда глядела с улыбкой, готовая разделить радость обыденной жизни... хотя ничего особо радостного в повседневных хлопотах половецкого стана не виделось. Темнолица, ибо всё время на солнце, и сама горяча нравом. Не чета белокожей Рахили, склонной к тоске и жалобам на бедность. Он вспомнил хазарку с распущенными волосами, упавшую на колени в мокрую грязь. Почему память не радует? Разве мало жарких свиданий было, разве не гордится он, что опередил друзей и познал любовь? Так нет же, в памяти простоволосая заплаканная, синяя жилка на груди... но даже груди порождают не желание, а укор.
— А кто поедет сватать, Макарушка? Верить Рогволду? Он князя схватил, как раба, что ему сваты? Никто не решится. Добро, если просто выгонит взашей, а может и заковать.
В дверь постучали, выждали ответа Владимира, и раскрасневшаяся служанка, посланная ключником, скороговоркой пригласила князя завтракать.
В горнице даже при распахнутом узком оконце тепло. Заметно теплей, чем в тёмной клетке Глеба. Он стал весьма чувствителен к холоду, продрог за время плена до самых костей. Может, потому и сидел сейчас совершенно спокойно, выслушивая Рогволда. Грелся. Дорожил каждым мгновением тепла.
В тереме Рогволда топят на совесть. Дров не жаль. Да чего их жалеть, лес рядом, кинь взгляд в окно — сосны. Передние корявы, приземисты, словно от соседства с людьми идёт хворь, гнетущая деревья. А дальше — высокие стройные красавицы. Звонкие, золотистые.
— Дань придумали стервятники, захватчики. Мы испокон веку жили миром. А платить соседу-защитнику — чужой обычай. Если ты силён, сам отобьёшься. Если слаб, растерзают. И как упрекнёшь соседа в том, что тебя не оборонили? Что сильному твои попрёки? Ведь каждому своя рубаха ближе. Признайся, Глеб. Дань — выдумка бездельников, которым кажется простым напасть на беззащитных да отнять всё... и нажитое, и жён, и скот. Но мы не беззащитны. Так отчего ты ждёшь дани?
Да, за окном крепостная стона. Её не видно, но Глеб знает, что стена хороша. Его дружина отступила. Даже не пытались взять город. Обида на миг смешала его мысли, но Глеб отогнал её.
— Дань нужна не мне. Державе. Ты отобьёшь печенег, но серьёзного врага не испугать стеной. Нет, дань — это всего лишь один из столпов... на них новая Русь. Киевская Русь. А время мелких княжеств и каганатов минуло.
Рогволд, благодушный, умиротворённый, толкующий с Глебом как с приятелем, погрозил ему пальцем. Как будто заметил уловку. В глазах мелькнул огонёк страсти, но гнев отступил, с чего победителю гневаться? Он хозяин, он, а не Глеб.
— Ложь, Ты знаешь, и я знаю, были империи, коих нынче не осталось, но при чём тут время? Рим — империя? А ведь рассыпался. А до Рима? Были копты, были фараоны, были греки, Македонский. Но наши земли всегда жили законами мира, общиной, совестью. Зачем нам чужие обычаи, чужие законы?
— Затем... что Византия поболее твоего Полоцкого удела. Уж как-нибудь справится с князем Рогволдом. Проглотит и не заметит. А сообща... мы могли бы...
— Снова ложь. Византия. Рим. А кто основал Рим?
Рогволд поднялся, прошёл по горнице, нашёл что-то на столе и вернулся. Протянул Глебу бронзовое зеркало, размером с женский кулачок, и попросил:
— Прочти, коль умён.
Глеб покрутил в руках игрушку, помялся и фыркнул:
— Тут руницы.
На оборотной стороне зеркала фигуры двух исполинов, мелкая вязь значков, которые разглядеть не так просто, особенно скрытые в виде штрихов рисунка. Другие — намеренно крупны. Эти-то и он мог разобрать. Рим и Русь. Но что кроется в остальных строках, прочтёт лишь умелец.
— Тут начертано — Русь и Рим. Два атланта держат небесный свод. Молодой — Рим. Бородатый — Русь. И под ним надпись — устал. Наша Русь — устала. Это старая держава, которая была задолго до Рима. Зеркало этруское. А кто такие этруски? Кривичи. Хаживали в Мизию, Фракию, Малую Азию. Всё наше, всюду мы бывали. А это видал?