Глеб и не разобрал, что за пиво попалось. Дивное пиво, необычное, или так сдаётся от голода? Во рту враз онемело, язык стал неповоротлив, словно глины напихали за щёки.
— Одеваться?
Глеб принял чужое платье, пусть уж тешатся, своё нестирано, можно выйти из темницы и в чужом. Добро хоть шубу оставили. Соболя знатные. Подарок изборчан в годовщину княжения.
Не помня как, добрался до Рогволда, тот уже ждёт в кругу слуг, да все в бронях, все в кольчугах. С чего это? Или решили проводить до Киева?
— Глеб, ты волен, — громко сказал Рогволд и улыбнулся устало. Будто он сидел в порубе, а не пленник. — Одно прошу, поднимись на стену да скажи о договоре. Своим скажи. Претич внизу. Ждут.
Слуги помогли Глебу взойти по мёрзлым ступеням на стену. Распаренный князь не ощущал прохлады, только шуба шевелилась на ветру.
Сам никогда не любил высоты. Не то что боялся, а не любил. Чего лазить по стенам, как малец, которому каждую вишню надо ободрать, каждое гнездо разорить, каждую стену одолеть без лестницы? Высоко. Поднимался, нетвёрдо ступая, но помогали слуги, Горбань придерживал.
Глянул вниз — верно. Стоят ратью дружинники киевские. Лица утомлённые. Щиты. Копья. Приспели, значит... спасать... да припозднились.
Птицы проклятые взвились из-под ног. Голубиный помёт даже здесь, на стене. Замёрз на щербатом, сточенном солнцем снегу. Им всюду место. Крылья... Воля... Вот и он нынче волен. Как птица?
Может, не слушать Рогволда? Глебу стало смешно. Легко на душе до звона, тихого звона капели на солнечной стороне стены. Снежный намёт щербатится, что ночью леденеет, днём пронзают горячие лучи. Капельки срываются вниз, звонко бьются о ветви ив, о кустарник, но их Глеб уловил, а ржанья конницы не отличал. Странно. Слышал всё иначе, и время текло иначе. Голоса внизу слышал, а Рогволда нет. Замечал птиц, взмахи крыльев, разлапистые перья хвоста, а ступеней под ногами не мог углядеть, цеплял за ледяные бугорки на снегу. Мысли текли своим путём, и князь следил за ними как посторонний.
Кто помешает ему взлететь сейчас в синеву неба. К зимнему солнцу. Вслед за птицами. Лёгок после бани... легче пёрышка. Ног не чует. И чего он боялся стен? Высота — просторна... всем места хватит.
— Глеб, скажи о нашем уговоре, — просит сзади Рогволд. — Успокой дружину. Два слова молви и ступай... расстанемся без злобы.
Чего он хочет?
Да разве это важно? Теперь? Когда он — свободен? Сказать... кому? Что? Какой уговор? Вон светлый голубь принял лучи солнца, мелькнул на фоне серого облака, как искра, а следом собратья. Искры... красиво-то как... благолепно... в синем небе не так приметно, а на серых облаках, когда солнце сверкает на белой грудке...
Надо также... взлететь... взле-те-еть... искрой к свободе. Сейчас...
Претич стоял под стеной и ждал обещанных Рогволдом наказов князя Глеба. Сказал — всё решено, отпускает пленника без крови, без сечи. Оно и к лучшему. Терять дружину на стенах не в радость.
Рать притомилась. Поход — всегда труд. А по снегу, по разбитым дорогам, тронутым оттепелью, когда влажные комья норовят налипнуть на полозья саней, когда мокрота всюду, и подавно. Уж час можно и выждать, послушать, о чём с Глебом столковались. Время было — значит, Рогволд снова опередил киевлян, уладил по-своему. Уладил. Заморил Глеба, тот и отдал спорное, кусок дани Киевом потерян.
Эх, чего вздыхать? Чужое теперь всё, чужое. И Владимир чужак, и прихвостни его наёмные, так и хлопотать нечего. Людей калечить на стенах незачем. Пусть сам берёт город, мстит за свата, пусть. А мы выслушаем Глеба, покорно голову склоним, да и отправимся...
С Глебом легче столковаться. Особо после плена. Укатали Сивку крутые горки. Лучше уж с ним коротать век, сколько судьба даст, чем Владимиру подтирать кровавую юшку.
Претич поглядел на дальний обоз.
Спешат. Люди молодого князя подоспели. Рать наёмная догоняла дружину, хотя вышли поздней. Где-то исхитрился паршивец разжиться деньгами, или тратит дань щедрой рукой, не помышляя о предстоящем? Уплатил наёмникам, уплатил. Вот и катят к Полоцку.
Забавно поглядеть, как столкуются Глеб да Владимир. Как старый пёс будет отбиваться от молодого щенка, успевшего вкусить власти. Негоже радоваться чужим сварам, он ведь христианин, но сдержаться воевода не мог. Допёк его Владимир, допёк.
В смерти отца упрекнул, разнюхал что-то тёмное и валит с больной головы на здоровую. А ещё хуже, что новый князь напрочь не признает христианство. Христа не почитает. Слушает советника Кима. Хазарина. Нашёл пророка. Дурачина бестолковая. Шлялся по землям хазарским, нагляделся... теперь и здесь станет чинить, как враги. Как тёмные идолопоклонники. Вместо жизни ладной, с одним богом, с любовью к ближнему наворотит...