И вломилась дружина в Полоцк. Первой же ночью хлынула волна киевской ненависти. Начинать войну всегда непривычно, но смерть Глеба сняла преграду, отмела препоны сомнений, и в город входили мстители. Жалостливых не осталось. В холодном воздухе едва заметно кружил снег, а на улицах укреплённого города свистели клинки, пронзительно кричали женщины и пахло гарью. Огонь спускался вниз по улицам, охватывал терема зажиточных горожан, яснее всяких угроз показывая сражающимся, куда склонилась удача, кому она благоволит этой ночью. Много честных ратников стремилось сражаться, оборонять город, но вторжение уже преодолело черту поправимого зла, беда распалась на множество мелких очагов и катилась по узким улочкам, повергая самых твёрдых в растерянность. Так кухарка, слишком поздно заглянувшая в печь, видит лопнувший горшок, почерневшие до угольев комья прогоревшей каши и вздымает руки в бесполезном упрёке нечистым силам, вместо того чтоб выхватывать пропадающую стряпню. Поздно. Слишком поздно.
Город горел, город безнадёжно скулил, отбивался из последних сил, а сплочённой дружины оборонцев уже не оставалось. Ратное дело сурово. Гибли самые честные, верные долгу, а остальных вязали, сгоняли в сараи, лишали воли и оружия. Потому что так проще. Расколоть полено удобней вдоль мягкой стороны, минуя сучки. Сучки на худой конец сгорят, сунул в печь корявый раздвоенный обрубок и жди, затрещит смолистое дерево, займётся, на углях не устоит.
Так и с городом. Брали ночью, спешили, каждый знал наверняка, лучше всё отдать сейчас, чем мёрзнуть под стеной долгими днями и ночами, в надежде на слабость осаждённых.
Владимир и рад не видеть погром, учинённый в городе наёмниками, да не получалось.
И первые схватки, и первые жертвы, и первый штурм помнятся дольше, кажутся более яркими, чем многие последующие.
Страшно скрипел таран, которым вышибали ворота обособленных домов, причём мощное орудие передавали из рук в руки, грабить подворье могли лишь те, кто мучился с воротами, остальные спешили к следующему препятствию, повеселевшие, разгорячённые боем и предстоящим грабежом. Позднее он узнал, что всё добытое делилось старшими, но всё же жадность подстёгивала опоздавших, им хотелось найти свой сладкий кусок и ощутить вкус победы.
Помнится множество тел на площади у стены и немалое количество упавших вниз, сбитых стрелами, так и не сумевших проявить решимость и отвагу. Всадники прорвались к воротам и били стражу со спины.
Отличились наёмники, Владимир спешил войти с первыми сотнями, видел, как сражаются хазарские ратники, но видел и то, как они грабят.
А старая дружина, воины Претича, входя в открытые ворота, испытывала зависть к первопроходцам, торопилась наверстать упущенное. Город потрошили второпях, как голодные псы, ожидающие окрика хозяина. Да хозяин молчал. Владимир спешил с первой волной к терему Рогволда, Претич опасался потерять приверженцев, потому спускал им излишнюю жестокость и опустошения.
Помнился могучий мужик, униженно ползавший в снегу у собственного дома, на коленях, обрывавший лохмы рубахи на могучей груди молотобойца. Он не сопротивлялся, нет, скулил и рвал одежду, в то время как его дочь или жену насиловали в доме.
Владимир видел коней, хазары выводили скотину из сарая, но всегда оставляли одного, пусть старенького мерина, а оставляли, и в причитаниях мужика сумел разобрать просьбу вернуть каурого, каурого жаль хозяину, каурого, а не жену.
Этот уцелеет. И вскоре наживёт ещё! Владимир понимал, что желать смерти горожанину, даже пройдохе, глупо, но не мог отогнать назойливую мысль, повторявшую как заклинание: «Этот уцелеет! А смельчаки, отрезанные от дружины, зажатые на стене, — нет!»
Видел князь и девушек, которых мечтал когда-то любить. Красавиц с длинными косами теперь валили хазары, и странно было видеть обнажённые ноги, белые, скрываемые от взоров мужских, — широко распахнутыми, бёдра — испачканными сукровицей. Наёмники брали своё, с гордостью показывая соратникам розовые пятна на снегу — здесь настоящий муж лишил девственности желанную добычу. Он бы и в плен её взял, в наложницы, да князь не велел. Единственное, что смог запретить Владимир, — это брать полон. Торока ладно, что набьют в перемётную суму, то их. Скотина и лошади тоже, куда денешься, закон войны, без пищи не прожить, без лошадей не осилить походов, но торговать русскими никто не будет! Однако глаза тех жертв, тех девушек, испуганные и вопрошающие: «За что?» — он не мог принимать спокойно. Проезжал мимо, отворачиваясь, перебирая узду, разглядывая гриву коня, очищая её от пепла, словно и не было этих глаз. «Вот она правда!» Снова и снова крутилось беличье колесо. Вот. А кто виновник войны? Он? Или Рогволд? Или Рогнеда?