Сорвав платье, не гнушаясь помощью наёмников, Владимир разломал ноги девушки, протиснулся меж них и, отметая сомнения, принялся стаскивать порты.
— Нена-ави-ижу! — выла Рогнеда.
Но он не отвечал. Отчего так тяжко даётся ему кара, отчего насилие не радует и самая желанная награда воина оборачивается стыдом? Он приблизил лицо к волосам девушки и шепнул:
— Станешь моей. А не сумеешь утешить, отдам воинам, ясно? Как блудницу...
Путы распятых ног ослабли, и он впервые коснулся её паха телом. Несколько мгновений она ещё сопротивлялась, но уже не веря в спасение, предстоящее наказание пугало сильней свершённого. И вот как удар, остро, неожиданно он ощутил скольжение курчавых волос по животу, услыхал напряжённое дыхание и стон. Привычный путь к сладострастию открылся, и насилие обрело вкус. Для Владимира это был вкус крови, он не заметил, как прикусил нежную губу Рогнеды, прорываясь в жаркое тело. Тело дочери смертельного врага.
Полоцк разорили.
Упрекнуть наёмников и киевлян в грабежах некому. Коль сам Владимир насиловал Рогнеду, так какой спрос с простого дружинника? До утра город брали на меч, опустошали, пользуясь правом победителя безоглядно.
А Владимир не утешился местью. Свершённое на глазах ратников не радовало, наоборот, появилась трезвость, голос рассудка поворачивал поступок другой стороной, и победитель сознавал, что месть не красит. Позорит его.
Худо и то, что в тереме Рогволда сцепились наёмники и киевляне. Не поделили добычу. Неведомо, кто первым начал свару, важно другое, многих пленников порубали, вымогая золота, хотя Владимир и обещал пощадить. Ещё и между собой ратились. Пролили кровь. А оружие сватов и подарки так и не нашли.
Прилёг отдохнуть в покоях Рогволда, надеясь забыться в пьяном сне, да не получалось.
То старик слуга попался говорливый, не побоялся упрекнуть захватчика. Принёс вина и, ёрничая, спросил:
— Девку пригнать? Ещё есть нетронутые. Как раз для тебя, победитель.
Владимир хотел ударить холопа, да сдержался.
— Рогнеда, балованная сучка, учинила войну, а вам её жаль? Поди прочь. До старости дожил, а умишком не богат.
То в горнице сделалось холодно, слуги не спешили хлопотать о порядке, протопить печь не догадались, либо некому было. И ворочался Владимир на широком ложе, дрожал и злился на себя за нездоровый озноб. Жечь дрова и хозяйничать в чужом тереме не хотелось. Мечтал уснуть и поутру забыть всё страшное, как марево. Да не дали.
Вспомнилось о соколах. Вспомнил саблю Макара. Нужно найти... всё-таки память. Встал. Вышел из опочивальни. На ступенях, когда разгадал, где могут ютиться птицы, его нагнали люди. Претич явился. Заглянул через плечо, а в сумрачной горенке, отведённой под соколиную обитель, нет огня, оконце узко, как бойница, и равнодушно молвил:
— Соколы. Ага.
Потоптался, пока Владимир пытался подступить к птицам, встревоженным вторжением чужих, и спросил:
— Тут человек кланяется. Горбань. Говорит, дело...
Горбань. Владимир вспомнил молчаливого проводника, пособившего войти в город. Что за провинность заставила молчуна служить Претичу, неведомо, но крепостные стены удалось обойти. Горбань, сутулый молчун с недобрым взглядом, проложил путь. Он же вёл первую сотню к терему Рогволда.
На войне измена не новость, но самому впервые открылось предательство. Надо бы отблагодарить пособника, но трудно побороть чувство брезгливости, предателей да палачей всегда презирают. Владимир неохотно кивнул и вышел из низкой комнатушки с жёрдочками для птиц.
Спустился по лестнице. У опочивальни Горбань. Спокоен. Глядит смело, будто привык говорить с князем как с ровней.
— Князь, хочу служить тебе. Прими, а?
Претич молчит да ждёт. А чего ждёт? Или надеется на глупость Владимира, чтоб позднее поставить в вину, или ему безразлична теперь участь предателя? Сманивать чужого слугу, а Горбань служил Претичу, негоже. Отвергнуть человека, который свершил благое дело для дружины, тоже неразумно.
— А Претич? Ты ему должен? Или как? — спросил Владимир, стараясь найти верный ответ.
— Претичу вернул, отслужил сполна. Возьми в дружину. Я не горазд мечом вертеть, зато до чужих загадок охотник. А тайное всегда рядом с властью. Бери, не пожалеешь.
Князь не успел ответить, как новый слуга улыбнулся, впервые показав себя доступным веселью, и признался:
— Я ведь к тебе с делом. Казну княжескую могу указать. Только надень кольчугу... в подполье тесно. Если кто опередил нас, не поглядит, что князь. Золото пьянит не хуже вина.