У Милли вырывается крик.
Она видит перед собой Сильвию Феннинг, стоящую в гостиной — ее густую гриву волос, ее крепкие ногти, барабанящие по столу. Видит, как Сильвия — ах ты, коварная предательница! — ласково склоняется над ней с одеялом в руках, как заботливо (теперь очевидно, что заботливость эта притворная, даже издевательская), щелкая во рту своей вонючей сладкой виноградной жвачкой, спрашивает, не нужно ли Милли снять наличные в банке — она, Сильвия все равно едет в магазин, ей это никакого труда не составит.
Она стала жертвой тщательно продуманного коварного мошенничества. Тут не только семнадцать случаев несанкционированного снятия наличных, но и гигантская сумма, взятая взаймы якобы для умирающего ребенка! Кевин, очевидно, был прав с самого начала: Милли уже не в состоянии сама о себе заботиться. Она недееспособна. И просто дура. Старая недееспособная дура, оставшаяся без гроша в кармане.
Сразу дюжина эпизодов с участием ее «подруги» всплывает в сознании Милли, и каждый проходит через этот новый гнусный фильтр, сквозь который становятся видны все темные мотивы ее помощницы, все ее преступные замыслы, отравляющие теперь все теплые воспоминания с самых первых дней. Неудивительно, например, что Сильвия так охотно согласилась прикрыть Милли после аварии у супермаркета, пыталась взять вину на себя и обещала не рассказывать Кевину о машине…
Машина!
Милли открывает входную дверь — ничего, никаких следов взлома. Ну конечно. Сильвия Феннинг входила сюда свободно, по-хозяйски — в любой день и час, когда ей вздумается, взяв ключ из тайника под четвертой плиткой. Она же не дура. Кто тут дура, так это Милли. Она кое-как приподнимает дверь гаража и, пригнувшись, заглядывает внутрь — нет, машина на месте.
Ну конечно: если Сильвия сбежала в Америку, зачем ей машина. И все-таки… Гадкая, мерзкая девчонка! И какая же простофиля Милли Гогарти! Она-то принимала за чистую монету всю эту заботливость, американские угощения и дешевую лесть, пока эта женщина рысью бегала по дому, приносила чай, растирала Милли больные ноги и таскала ей маленькие букетики и пирожные — вероятно, купленные на ее же собственные деньги, — и всегда была готова взвалить на себя дополнительную работу. Как в тот раз, когда взялась наводить порядок в кухонных шкафах. Должно быть, разнюхивала, что где лежит, надеялась отыскать побольше сокровищ.
Милли вдруг обмирает.
Она бросается обратно к столу — теперь уже до боли очевидно, что там все перерыто, видимо Сильвия искала ту самую расписку. В одном из многочисленных уголков секретера находит магнитофонную кассету — «50 классических произведений для релаксации». Сейчас ей не до релаксации: дрожащими руками она открывает футляр. Вот он, ключ от сейфа Питера — медный, крошечный, будто от кукольного домика, — на том самом месте, где она хранила его много лет. Милли сжимает кулак и вскидывает его с торжествующим: «Да!»
По крайней мере, Сильвия все-таки не сумела наложить свои грязные лапы на самую важную для нее вещь.
Милли идет с ключом в комнату Питера: она чувствует, что ей совершенно необходимо подержать кольцо в руках. Учитывая ее нынешнее финансовое положение, его, вероятно, придется вскоре везти в город, к оценщику, хотя сама мысль о том, чтобы заложить кольцо покойного мужа, подаренное ей в самом начале их совместной жизни, вызывает у нее боль.
Через несколько мгновений, стоя перед шкафом Питера и глядя на пустое место рядом с ее туфлями, она понимает, почему Сильвия не взяла ключ. Он был ей не нужен: она удрала вместе с сейфом.
41
— Эйдин?
Кевин деликатно стучит в дверь. На словах это означало бы: «Давай поговорим по-хорошему, детка». Таков его план: нежно, с любовью, как полагается нежному и любящему отцу, уговорить Эйдин выйти из кладовки уборщицы. Другие уже пытались и потерпели неудачу, в том числе директриса, теперь молча стоящая рядом. После утреннего фиаско — отравленная воспитательница на больничной койке, истерическая исповедь подростка, а следом вот эта молчаливая самоизоляция — ее терпение, похоже, уже на пределе. Абсурдность ситуации усугубляет присутствие Роуз Берд, невероятно соблазнительной походкой процо-кавшей через весь кампус в своих всегдашних кожаных лодочках и пушистом белом свитере из ангорской шерсти. Кевину, несмотря на то что подобное безрассудство только что разрушило его брак, нестерпимо хочется погладить этот свитер.
Его продуманный ход встречен полным молчанием.