Но Милли даже не замечала, что все это делает ее уязвимой, что ее потребность в человеческом общении так явно бросается в глаза. Она сама во всем виновата — она дорого заплатила за свою наивность и глупость, за свои постыдные желания, за смешной эгоизм, за преследующее ее чувство, что если она сейчас не придумает новый забавный трюк, то вечеринке конец. Даже тем, как ловко она спрятала ключ от сейфа, сама похвасталась, никто за язык не тянул.
Когда Милли позвонила в полицию, сотрудница сказала ей, что нужно прийти в участок и собственноручно подписать заявление. Ключей от машины Милли не нашла, пришлось позаимствовать соседский велосипед (свет на нижнем этаже соседского дома горел во всех окнах — верный знак, что Фицджеральдов в городе нет, так что никто не пострадает). В широкополой шляпе, в бирюзовом шелковом шарфе, который, по ее убеждению, сделал ее менее узнаваемой, Милли с трудом удерживала равновесие на двух колесах. Она очень хорошо понимала, что на любом повороте свирепый порыв ветра может смести ее с дороги и впечатать в древнюю стену, отделяющую дорогу от пляжа, что она может сломать колено, растянуть мышцу или наскочить на камень и кувыркнуться вверх ногами, демонстрируя на весь город свои застиранные трусы. Эта воображаемая картина побуждала ее быть как можно внимательнее, и она крутила педали, пока с облегчением не увидела на горизонте полицейский участок.
Человек более благоразумный счел бы эту поездку слишком рискованной: Милли ведь всего несколько часов назад сбежала из «Россдейла», и теперь у нее очень мало времени, чтобы составить план действий, пока сын не узнал о ее побеге (неостановимое течение времени, вечный враг, преследует ее неотступно). Но если она хочет разыскать Сильвию без ведома Кевина — а ее намерения именно таковы, — сержант О’Коннор, пожалуй, ее единственная надежда.
О’Коннор подходит вразвалку, не торопясь, с дымящимся картонным стаканчиком кофе в руке. Предлагает кофе Милли, но она отрицательно качает головой: у нее нет времени на пустяки. Тогда сержант придвигает стул к столу и сам отпивает из стаканчика. Милли почему-то кажется, что он сдерживает улыбку.
— Рассказывайте, что вас привело ко мне сегодня, миссис Гогарти?
— Совершенно чудовищные обстоятельства, каких я не помню за все годы, прожитые в Дублине, вот что меня привело.
— О боже. Печально это слышать. Так, может быть, расскажете, что случилось?
Он сцепляет пальцы в замок и усаживается поудобнее — насколько можно вообще усесться удобно на складном металлическом стуле.
— Даете ли вы мне слово, что все сказанное здесь останется между нами?
— Конечно, если желаете, но…
— Я не хочу, чтобы об этом еще кто-то знал. У моего сына свои мотивы, — поясняет она. — Давайте так и договоримся.
— Ясно. — О’Коннор достает из искусно замаскированного потайного кармана небольшой черный блокнотик и нажимает кнопку шариковой ручки.
Милли пытается собраться с мыслями, чтобы изложить события четко и последовательно. Если хочешь перехитрить мошенницу, нужно, черт возьми, и самой шевелить мозгами.
— Хотела бы я взглянуть на протокол с того дня, когда меня… — Щеки у Милли мгновенно становятся горячими. — Когда меня арестовали.
Милли до сих пор еще ни разу не упоминала вслух о своей краже, не говоря уже о том, чтобы признать вину. Ну вот, теперь сказала. Не умерла же?
— Положим, вас не арестовывали.
— Да, верно, мы… заключили сделку… и по ее условиям ко мне домой несколько раз в неделю должна была приходить помощница, — ну так вот, она оказалась настоящей негодяйкой.
— Помощница? — сержант слегка склоняет голову набок.
— И где только он ее откопал, ума не приложу.
— Он?
— Мой сын. Под каким-нибудь камнем, должно быть. Под склизким камнем. — Она горько усмехается. — Наверное, с компьютера, через какой-нибудь сервис? Не помню, чтобы меня кто-нибудь посвящал в подробности. Просто однажды он привел ее в дом. И вот почему я здесь. Я, конечно, заполню все эти бумажки об ограблении, но главное — мне нужна контактная информация Сильвии.