Райли
К тому времени, как я добираюсь до Верхнего Вест-Сайда, уже почти восемь. Я устала, вся в поту и раздражена тем, что трачу своё драгоценное свободное время на то, чтобы нянчиться со взрослым мужчиной, который давно должен был бы знать, что нельзя просто так исчезать из жизни всей своей семьи.
Однако раздражение быстро сменяется чувством вины. То, через что он проходит, просто ужасно, и он заслуживает сочувствия.
Уф, я так запуталась.
И ещё немного волнуюсь. Почему мне так не всё равно?
Швейцар Джеймс кивает мне и открывает дверь, не задавая вопросов. Это не первый раз, когда я появляюсь здесь за последние два месяца. Это становится чертовой привычкой, и я не знаю, как к этому относиться.
Во время медленной поездки к пентхаусу я обдумываю свои жизненные выборы: от свиданий с парнями, которые оказываются козлами, до того, что я спешу на помощь Хейдену, как только меня об этом просят.
С ним всё в порядке; с ним всё будет в порядке. Я повторяю эти слова с тех пор, как вышла из студии, но тихий голосок в глубине моего сознания продолжает бросать мне вызов вопросами вроде: «А что, если нет?»
Дело не только в том, что Хейден не отвечает на звонки и сообщения. Дело не только в том, что он снова замыкается в себе. Дело в том, что это повторяется. С момента смерти Оуэна он прошёл через столько подобных циклов. В некоторые дни он так же жизнерадостен, как и раньше, но за этими днями неизбежно следуют дни молчания — и в последние несколько недель они стали чаще.
То, как он в последнее время деградирует, пугает меня. Так же, как и то, с какой лёгкостью он отмахивается от беспокойства, когда кто-то из нас поднимает эту тему. Он говорит, что скорбит, но это гораздо глубже, чем просто скорбь. По словам Пайпер, он перестал сочинять музыку. Лейбл дал группе год перерыва, чтобы пережить горе, но теперь кажется, что это было только к худшему.
Когда он находится в таком состоянии, в каком, как я полагаю, он находится сегодня, он замыкается в себе. Хейден отказывается лететь домой в Калифорнию, чтобы увидеться с семьёй. Он даже не хочет проводить время с Джимми и Бо.
Я знаю, как выглядит депрессия — блять, я сама через это прошла. Я, чёрт возьми, танцевала сквозь неё, улыбаясь и делая вид, что всё в порядке, в то время как стресс от попыток быть лучшей из лучших и борьбы за роли в балете сжигал меня заживо. Я знаю, насколько хорошо человек может скрывать свои худшие стороны, когда не хочет обременять тех, кто ему дорог.
И Хейд чёртовски хорош в этом.
Желание скрыть свою боль может быть сильным, но держать её в себе больно ещё больше. Я могу ему помочь, но только если он мне позволит.
Я прикладываю к дверному замку ключ-карту, которую он дал мне, когда несколько лет назад купил этот пентхаус, и когда замок щёлкает, открываясь, я глубоко вдыхаю и собираюсь с духом. Ты сможешь, Райли.
Внутри слышен только звук телевизора. Я закрываю дверь, сбрасываю с ног туфли, опускаю на пол свою спортивную сумку и направляюсь по тёмному коридору к свету экрана.
Его гостиная огромна, но кажется пустой. Сегодня нет естественного света: шторы задёрнуты на окнах от пола до потолка, выходящих на город. Угольно-серый диван наполовину завален смятым пледом и кучей его одежды. Рояль в углу занимает немало места, но он завален стопками нераспечатанной почты. Если бы я присмотрелась к гитаре на подставке рядом с ним, то, наверное, обнаружила бы пыль. Пустые контейнеры и стеклянные бутылки валяются на журнальном столике. В воздухе пахнет застоявшейся едой на вынос и травкой, а единственное движение — это мерцание света на лице Хейда, сидящего, сгорбившись, на диване.
На нём чёрная толстовка с капюшоном, затянутым на голову, и чёрные спортивные штаны. Его внимание приковано к экрану, но взгляд у него отсутствующий, будто он на самом деле не смотрит фильм. Его телефон лежит экраном вниз на журнальном столике, вероятно, в беззвучном режиме.
Выпрямив спину, я делаю ещё один шаг вглубь комнаты.
— Серьёзно? — Я кладу руки на бёдра. — Ты не можешь ответить ни на один звонок или сообщение, потому что слишком занят просмотром «Форсажа»?
Хейден слегка вздрагивает, его широко раскрытые глаза встречаются с моими, а рот остаётся приоткрытым.
— Не стоило тебе давать ключ, — хрипло произносит он.
Его слова ранят, но он сам страдает, поэтому я не придаю им значения.
— Хантер и Пайпер в панике, — говорю я, подходя ближе. — Как и твои родители. Я отправила миллион сообщений и оставила четыре голосовых. Каждое было всё более резким, так что заранее прошу прощения.