- А как его звали?
- Не знаем. Когда нас к нему привели, он попросил звать его дедушкой.
- Куда привели, когда? - встрепенулся Таллар, но Хейлика упрямо сжала губы и отвечать не пожелала. И в самом деле, времени на расспросы не было.
- Мы забираем вас всех с собой в наши земли, - жестко сказал Таллар.
Хейлика чуть подумала и благосклонно согласилась, и вскоре они уже ехали к новому месту жительства.
Ч. 1 Гл. 3
Глава 3
Сразу по приезде, передав детей на руки нескольким дамам, Таллар поспешил к отцу, чтобы рассказать обо всем. Он легко поднимался по лестнице, перепрыгивая через ступени, стараясь подавить предательский холодок в груди, что появлялся у него всегда перед встречей с отцом.
Лорд Элгор. Воплощение непоколебимого мужества, твердости и… одиночества. Его можно было сравнить с утесом, о который разбиваются волны океана, но Таллару он больше представлялся глыбой холодного мрамора, твердого, прекрасного, но бесконечно холодного и мертвого.
Таким его отец был с тех незапамятным времен, когда его жена (мать Таллара), ушла за грань, оставив этот мир. И все же Таллар предпочитал видеть этот холодный камень, чем то, во что его отец превращался в моменты гнева и ярости. Выдержать взгляд Элгора в такие минуты не мог никто, в том числе и он сам. Возможно поэтому Элларий (старший брат Таллара), предпочитал держаться подальше от замка отца, в граничных землях, охраняя и патрулируя их.
…Почтительно поклонившись отцу, Таллар начал свой доклад, словно он не с отцом разговаривал, а с командиром.
- Детей привезли. Их было пятеро, как и говорил сэр Нейлс. Три девочки. Старшей - пятнадцать, зовут Хейлика, младшим - по двенадцать, зовут Элис и Эстер. Старшему мальчику - девять, зовут Ян, младшему - два года, зовут Тим, - при этих словах лорд Элгор, едва заметно поморщился, он не любил и презирал человеческие имена, но, разумеется, вслух ничего не сказал.
- Как тебе дети? – задал Элгор следующий вопрос.
- Напоминают волчат, - усмехнулся Таллар, - испуганные, дикие, но готовые укусить в любой момент. Я их передал дамам.
- Я чувствую, что дети тебе нравятся, - Элгор в упор посмотрел на сына и дождавшись подтверждающего кивка, коротко приказал: - Они поступают под твою опеку. Можешь поступать с ними, как сочтешь нужным. - На этом разговор был окончен, еще раз поклонившись, Таллар покинул кабинет отца.
…Детей поселили всех вместе в прекрасном доме, где у девочек была своя комната, у мальчиков своя. Так решил Таллар, он подумал, что детям лучше жить не во дворце, а в небольшом, отдельно стоящем доме, где им никто не будет мешать, а они быстрее привыкнут к новой жизни.
Хейлике было плохо. Нет, и дом был прекрасным, и отношение к ним чудесным, просто Хейлика, попав в эту крепость и увидев всех этих прекрасных дам и мужчин, очень остро ощутила свою ущербность, просто физически чувствуя брезгливые взгляды, на своей грязной одежде, грязных волосах и коже. А еще она ощущала непроходимую пропасть, что отделяла ее от истинных долгоживущих. Эта пропасть была во всем: и в сотнях лет, разделявших их, и в том, что они полукровки, и в том, что они едва умели читать, а знания, которыми обладали долгоживущие, были безграничны. Хейлике было мучительно стыдно за себя, она чувствовала унижение каждый день, каждую минуту, и эти ощущения было очень неприятными. Возможно, поэтому она была излишне резка, категорична и воинственна.
С первой же минуты своего прибытия детей мигом окружили дамы. Не по себе было не одной Хейлике, и сестры, и мальчики страшно стеснялись такого внимания к себе. Тем более что дамы не потрудились сдержать свои эмоции, обсуждая вслух внешний вид детей и тех обносков, что были на них надеты.
Хейлика не позволила присутствовать дамам при купании, хотя многие их них рвались помогать им. Она разрешила искупать только Тима, но он был совсем маленьким и не стеснялся своей наготы, а вот Хейлика и девочки очень стеснялись. Сестры хорошо понимали, что они худы, неухожены и некрасивы, во всяком случае, по меркам долгоживущих. Они слышали, как дамы с жалостью сетовали и на цвет их глаз и на цвет волос и на цвет кожи. Девочки были загорелыми до бронзового оттенка, а вот кожа дам была белее снега. Понимать, ощущать все это было неприятно, но Хейлика понимала, что выбора нет, и все же внутренний протест закипал в ее душе, заставляя воспринимать в штыки чуть ли не каждое действие женщин. Она терпела, терпела ради сестер и мальчиков, терпела, стиснув зубы. Хейлику в дамах раздражало все: и их постоянное сюсюканье, и уменьшительно-ласкательные словечки, с которыми они обращались к ним. Сюсюсю, мимими, только такие интонации и были в разговоре.