В одно мгновенье стало ясно, отчего однажды миссис Джонсон перестала здороваться с мистером Кэрриганом, а спустя еще несколько дней — начала переходить на другую сторону улицы и раздосадовано отворачиваться. Этот зонтик был последним подарком любимого мужа, ушедшего на несколько лет раньше нее. Дама она была чопорная и строгих правил, ходить напоминать о своей просьбе было делом не мыслимым, а Билл просто забыл починить спицу и забросил зонтик в мастерской. Пару лет назад она умерла и, по слухам, строго наказывала не иметь ничего общего с этим бездельником Кэрриганом. Впрочем, старушку все очень любили и не воспринимали в серьез.
Билл начал ерзать на стуле, смятение все настойчивее овладевало им. Зонтик снова оказался забытым, также как чертежи, спрятавшаяся ошибка и чувство голода. Билл почувствовал ускользающее время. Благодарение Богу, что в мастерской не было часов — единственное место, где они не преследовали его — иначе кто знает, чем обернулся бы этот первый перелом. А что впереди будут еще и гораздо сильнее Билл, конечно, не догадывался.
— Надо отвлечься. Как раз время позавтракать.
Решение казалось единственно верным тогда.
Он принюхался — не потянуло ли утренним кофе со стороны дома. К сожалению, с его мастерской соседствовал курятник мистера Хэфмайера, а запахи такого рода распространяются куда быстрее. Билл убрал чертёж и на мгновенье задержался за рабочим столом. Множество свёртков, остатки карандашей и крошки пирога миссис Кэрриган — он оглянулся на шкафы и полки, молчаливо возвышавшиеся над ним: всё покрылось просто неприличным слоем пыли. Как же давно он не был здесь, в своем укромном месте, о котором, разумеется, все знали. Билл не спеша, подошёл к двери. Она громко скрипнула, и впустила в мастерскую отчаянный лай дворняги, числившейся сторожем курятника, вместе с изрядной порцией солнечных лучей. Билл недружелюбно посмотрел на дверь поверх очков, но, в сущности, какие счёты могут быть между своими. Переступив одной ногой через порог, он снова вздохнул. Сомненье тронуло его за плечо, но осталось без внимания. Здесь, в пыльной мастерской, оно будет ждать и расти, пока не наберётся сил преградить его путь. А пока Билл снял очки, как делал всегда, если не хотел замечать что-либо, и поспешил домой, пока кофе ещё не остыл.
***
— Смотри, опять нос задрал. Чует моё сердце — что-то задумал старина Билли. Ох, проверить бы надо, — Лукас старший одним глазом следил за яичницей, аппетитно шипящей на сковородке, а другим — через окно — за бодрой походкой мистера Кэрригана по Дубовойулице, не предвещавшей ничего хорошего.
Хэфмайер не повернулся в сторону окна, его небритое лицо было всецело озабочено завтраком.
— Послушай, когда я тебя вижу, мне становится не по себе, я чувствую ответственность за каждого жителя нашего городка, а ты просто вопиющий укор моей совести! Наведался бы ты к сестре, если у Джуди не найдется время сегодня, я сам возьмусь за ножницы и мыло. Все же не хорошо тебе холостяком прозябать.
Хэфмаейр только засопел громче, но виду не подал.
Среди заботливо прибранной, со вкусом и не без достатка обставленной столовой на первом из трех этажей дома с зеленой крышей (его так и называли «дом с зеленой крышей», самый большой и красивый в Хэйлстоуне) фигура Хэфмайера выглядела как чернильное пятно на картине. Глядя на гостя нельзя было определить ни его возраст, ни цвет его волос или глаз. Солнце, ветер, бренди и отсутствие регулярного соответствующего ухода сделали свое дело.
— Ты, главное, отдохни, выспись, тем более праздник на носу, с раннего утра завтра такая суета начнется — обо всем позабудешь. День урожая все-таки! А потом снова принимайся за работу — лучшего пастуха, чем ты во всем Хэйлстоуне не сыскать. Странное дело — и почему от тебя стадо не разбредается?
Лукас чуть не уронил сковородку себе на ногу — так неожиданно подскочил мистер Хэфмайер.
— Нет, Большой Люк, я ни ногой больше в леса — лучше в кабаке полы драить. Я такого последний раз насмотрелся!
— А ты пей больше, ещё не то увидишь! Надоел ты со своими баснями про плотину и лесных духов, чтоб я этого больше не слышал!
Лукас навис над сутулым Хэфмайером как скала, а яичница начала подгорать.
— Зря ты так, старина, я, конечно, выпиваю иногда — с кем не бывает, — Хэфмайер спрятал глаза и совсем уже позабыл про еду, — а только место это проклятое — любого спроси, что хочешь со мной делай — не пойду я больше туда.