— Иди к огню, Фальк, — позвала Парт.
Она не остановилась, чтобы подождать его.
Возле очага в большой комнате она забыла о нем и стала думать о том, чем поднять собственное слишком плохое настроение.
Делать было решительно нечего. Снег все шел и шел, лица окружающих стали слишком привычными, книги рассказывали о вещах: которые уже давно не существовали или были где-то далеко, а потому и толку от них не было никакого Вокруг притихшего дома и окружающих его нолей стоял лес, молчаливый лес — бесконечный, однообразный и равнодушный. Зима последует за зимой: и она никогда не покинет этот Дом, потому что некуда будет уходить, и ничего нельзя с этим сделать.
На одном из пустых столов Райна забыла свой «теанд» — плоский инструмент с клавишами, который, как говорили, был хейнского происхождения. Парт подобрала грустную мелодию Восточного Леса, затем переключила регистр на его родное звучание и начала все заново. Она не слишком хорошо умела играть на этом инструменте и медленно находила звуки в такт своим словам, растягивала их, чтобы выиграть время для поиска следующей ноты.
Она сбилась с мелодии, затем все же нашла нужную ноту
Молча с пустыми руками.
Эта была древняя легенда, родившаяся на невообразимо далекой планете. Ее слова и мелодия были частью наследства людей в течение веков. Парт пела ее очень нежно, одна в комнате, освещен ной огнем очага, а за окном в наступавши > сумерках все валил снег.
Она услышала возле себя какой-то звук и, повернувшись, увидела Фалька. В его странных глазах стояли слезы.
— Парт, прекрати,— прошептал он.
— Что-то не так, Фальк?— забеспокоилась девушка.
— Мне больно от этого,— сказал он.
Он спрятал лицо, которое было зеркалом его бессвязного и беззащитного разума.
— Хороша похвала моему пению,— уколола она его.
В то же время она была тронута его словами и больше не пела. Позже этим же вечером она увидела, что Фальк стоял у стола, на котором лежал «теанд». Он не осмеливался прикоснуться к нему, как бы опасаясь выпустить мелодичного и безжалостного демона: заключенного внутри него, который плакал под пальцами Парт и превращал ее голос в музыку.
— Мое дитя учится быстрее, чем твое,— заметила как-то Парт своей двоюродной сестре Гарре,— но твое растет быстрее. К счастью.
— Твое и так уже достаточно велико.— согласилась Гарра.
Она глядела на берег ручья, где Фальк стоял, держа на плечах годовалого ребенка Гарры. Полдень раннего лета звенел трелями сверчков и гудением комаров Черные локоны то и дело касались щек Парт, когда руки ее проворно следовали за нитью прялки. Над челноком уже были видны головы и шеи танцующих цапель, вытканных серебром на черном фоне.
В свои семнадцать лет эта девушка уже считалась самой лучшей ткачихой среди женского населения Дома. Зимой ее руки всегда были выпачканы химическими препаратами, из которых изготовлялись нити и краски, а летом все свое время она уделяла ткацкому станку, приводимому в движение энергией солнечных батарей, воплощая в узоры все, что только приходило в голову.
Мать называла ее «маленьким паучком».
— Маленький паучок,— сказала • она,— не забывай, что ты прежде всего женщина.
— И поэтому ты хочешь, чтобы я вместе с Матоком пошла в Дом Катола и выменяла себе мужа за мой ковер с этими цаплями?
— Я этого никогда не говорила, не так ли?— возразила мать.
Она снова принялась выпалывать сорняки между грядками салата.
Фальк поднялся по тропинке, ребенок на его плечах весело улыбался и стрелял глазками.
Он опустил девочку на траву и спросил как будто она была -взрослая:
— Здесь жарче, чем внизу, не так ли?
Затем, повернувшись к Парт, с серьезной прямотой, характерной для него, он поинтересовался'
— У леса есть конец, Парт?
— Говорят, что есть. Все карты отличаются друг от друга. Но в этом направлении в конце концов будет море, а вот в этом — прерии. Это такое открытое пространство, которое покрыто травой, как наша поляна, но простирается на тысячи миль аж до самых гор.
— Гор?—спросил он с невинной прямотой ребенка
— Это высокие холмы, на вершинах которых весь год лежит снег. Вот такие.