— Простите,— начал он,— что я так долго откладывал удовольствие видеть вас у себя в доме, но сейчас я по крайней мере рад, что между нами больше не возникает вопроса о покровительстве.
Я слегка удивился его словам. До сегодняшнего дня он, несомненно, был моим покровителем при Дворе. Неужели он думает, что аудиенция у короля, которой он для меня добился и которая состоится завтра утром, делает нас равными?
— Не думаю, чтобы я понял вас,— признался я.
Он помолчал, очевидно, тоже удивленный.
— Ну, вы понимаете,— сказал он, наконец.— Будучи здесь... вы понимаете, что я больше не смогу говорить от вашего имени перед королем.
Он говорил так, будто стыдился — не меня, а себя. Несомненно, в его приглашении и в моем согласии придти было какое-то значение, но я его не уловил. Ошибка моя заключалась в непонимании не нравов, а манер. Я не впервые подумал, что правильно делал, не доверяя Эстравену. Он был властен, но в то же время неверен. В эти месяцы в Эрхенранге именно он слушал меня, отвечал на мои вопросы, посылал медиков и инженеров для установления чуждости моей физиологии и моего корабля, представлял меня нужным людям и постепенно поднял меня из моего первоначального положения довольно странного чудовища до нынешнего статуса таинственного посланника, которого ожидает сам король. Теперь он неожиданно холодно заявляет, что больше не поддерживает меня.
— Я привык рассчитывать на вас.
— И поступали неверно.
— Вы хотите сказать, что после моей встречи с королем вы больше не будете выступать в поддержку моих предложений? Как вы
Я вовремя остановился, не сказав «обещали».
— Я не могу.
Я был разгневан, но в нем не чувствовалось ни гнева, ни вины.
Немного погодя он бросил:
— Да,— потом снова надолго замолчал.
Во время этой паузы я подумал, что беззащитный чужак не должен требовать объяснений у всесильного премьер-министра. Тем более, что он, видимо, никогда не поймет основ власти и деятельности правительства в этом королевстве. Вне всякого сомнения, это было вопросом шифгретора — престижа, достоинства, чести» гордости — непереводимого и вездесущего принципа социальных отношений в Кархиде и во всех цивилизациях Гетена. И именно этого я не понимал.
— Вы слышали, что сказал мне сегодня король на церемонии?
— Нет.
Эстравен склонился к очагу, поднял с горячих углей кувшин с пивом и наполнил мою кружку. Он больше ничего не сказал, поэтому я добавил:
— Король не говорил с вами в моем присутствии.
— Ив моем.
— Я уверен, что снова чего-то не понял.
Проклиная все эти хитрости — женские хитрости — я спросил:
— Вы пытаетесь сообщить мне, лорд Эстравен, что вышли из милости у короля?
Я думал, что он разгневается, но он только ответил:
— Я ничего не стараюсь вам сообщить, мистер Ай.
— Клянусь господом, я хотел бы, чтобы вы постарались.
Он с любопытством взглянул на меня:
— Что ж, тогда скажем так. При дворе есть личности, которые, пользуясь вашим выражением, находятся в милости у короля и которым не нравится ваше пребывание и ваша миссия здесь.
«Поэтому ты и торопишься присоединиться к ним, продать меня, чтобы спасти свою шкуру»,— подумал я. Впрочем, что толку сожалеть? Эстравен — придворный политик, а я — глупец, поверивший ему. Даже в двуполом обществе политики — это не совсем нормальные люди.
Приглашение на обед свидетельствовало, что он думает, будто я так же легко восприму его предательство, как он совершил его. Ясно, что внешние приличия здесь важнее честности. Поэтому я сказал:
— Мне жаль, что ваша доброта ко мне причинила вам неприятности.
Глядя на горящие угли, я радовался чувству морального превосходства, но, впрочем, ненадолго: его действия были слишком непредсказуемы.
Он откинулся назад, так что красные отсветы легли на его колени, на красивые и сильные маленькие руки, на серебряную кружку, но лицо его оставалось в тени — смуглое лицо, всегда затененное густыми бровями и ресницами. Лицо его почти всегда казалось лишенным выражения. Можно ли разгадать выражение морды кошки, тюленя, выдры? Многие гетенианцы похожи на этих животных с глубокими яркими глазками, не меняющими выражения.