Я отвернулся от окна. В теплой комнате было душно и тесно: обогреватель, мягкие кресла, кровать со множеством теплых одеял, ковры, занавеси.
Надев зимнее пальто, я вышел погулять.
Настроение у меня было плохое, и окружающий мир казался ужасным.
В этот день я обедал с сотрапезниками Оболе, Еджеем и еще несколькими, с которыми познакомился накануне. Обычно обедают здесь стоя, чтобы не создавалось впечатления, что человек целый день проводит за столом. Однако в этом случае были приготовлены сидения. Стол был разнообразным — восемнадцать или двадцать горячих и холодных блюд, в основном вареных яиц и хлебного яблока. Не начиная есть, чтобы не нарушать общепринятого табу на деловые разговоры за едой, но накладывая себе на тарелку жареные яйца, Оболе заметил:
— Вон тот парень по имени Мерсен — эрхенрангский шпион, а вот этот Гаум, агент Сарфа.
Он говорил негромко и смеясь, как будто удачно пошутил.
Я понятия не имел, кто такой Сарф.
Когда все усаживались за стол, к хозяину Еджею подошел молодой человек и что-то сказал. Еджей громко произнес:
— Новости из Кархида. У короля Аргавена сегодня утром родился ребенок и через час умер.
Наступила пауза, потом все разом заговорили, а красивый человек, которого Оболе назвал Гаумом, поднял свою пивную кружку:
— Пусть все короли Кархида проживут так же долго! — воскликнул он.
Некоторые выпили вместе с ним, но большинство не стало этого делать.
— Во имя Меше, смеяться над смертью ребенка! — укоризнеыно воскликнул толстый старик а пурпурном, сидевший рядом со мной.
Лицо его исказилось от отвращения.
Начался спор о том, кого из детей своих кеммерингов Аргавен назовет наследником, ему уже сорок лет, и, конечно, детей по плоти у него уже не будет, и как долго Тайб еще будет регентом.
Некоторые считали, что регентству приходит конец, другие сомневались.
— Как вы думаете, мистер Ай? — спросил человек по имени Мерсен, которого Оболе назвал кархидским шпионом. Вероятно, это был человек Тайба.— Вы ведь только что из Эрхен-ранга. Говорят, что Аргавен в сущности отрекся от престола, передав сан своему двоюродному брату.
— Я слышал такие разговоры.
— Вы считаете, что для них есть основания?
— Не знаю,— отрезал я.
Тут вмешался хозяин, заговорил о погоде. Гости начали есть.
После того, как слуги унесли тарелки и горы рыбьих костей, мы остались за длинным столом. Принесли маленькие чашки с огненной жидкостью. Меня начали расспрашивать.
С тех пор, как меня в Эрхенранге осматривали врачи и ученые, мне никто не задавал вопросов. Мало кто из кархидцев, даже рыбаки и фермеры, среди которых я провел первые месяцы, стремились удовлетворить свое любопытство. Они избегали прямых вопросов. Вопросы и ответы им не нравились. Я вспомнил, что говорил мне о вопросах Ткач Фейкс в крепости Стерхед. Даже специалисты ограничивались в своих вопросах чисто физиологическим аспектом, главным образом интересуясь действием желез внутренней секреции. В этом отношении я больше всего отличался от гетенианцев. Они никогда не спрашивали о том, как постоянная сексуальность всей расы влияет на социальную организацию, как мы справляемся с нашим постоянным кеммером. Психологи слушали, когда я говорил им о мозговой речи, но ни один из них не задал общих вопросов, чтобы представить себе картину земного или экуменийского общества. Пожалуй, исключением был только Эстравен.
Здесь, по-видимому, люди не так связаны соображениями гордости и престижа, и вопросы не оскорбляли ни спрашивающего, ни отвечающего. Однако скоро я заметил, что некоторые спрашивающие пытались поймать меня, доказать, что я обманщик. Это на минуту вывело меня из равновесия. Конечно, и в Кархиде я встречался с недоверием, но никогда с таким откровенным. Тайб пытался намекать на обман в день парада в Эрхенранге, но теперь я знаю, что это была часть игры, рассчитанной на свержение Эстравена. Я думаю, что на самом деле Тайб верил мне.
В конце концов, он видел мой корабль — маленькую посадочную шлюпку, которая доставила меня на планету. Он читал доклады инженеров о корабле и ансибле. Никто из орготов не видел мой корабль, даже если бы я показал им свой ансибл, это не очень убеждает. Его настолько трудно совместить с реальностью, что скорее он покажется доказательством мошенничества.
Старый закон о культурном эмбарго не разрешал на этой стадии ввоз доступных для анализа и воспроизведения предметов культуры, и поэтому со мной не было ничего, кроме корабля и ансибла, ящика с фотографиями, несомненной странности моего тела и неопровержимой уникальности разума, фотографии передавались вдоль стола и рассматривались с тем непроницаемым выражением, с которым рассматривают фотографии чьей-либо семьи.