Мы продолжали идти до самых сумерек.
На ночь мы остановились в долине, точно такой же, как и оставленная нами утром. Я так устал, что пошатывался, но не мог поверить, что день кончился. По измерителю расстояния, укрепленному на санях, мы проделали пятнадцать миль.
Если по мягкому снегу и неровной дороге с тяжелым грузом мы смогли за день пройти столько, то, конечно, будем еще быстрее двигаться по льду, где поверхность ровнее и тверже, а груза к тому времени станет меньше. Теперь я поверил в план Эстравена. Через семьдесят дней мы будем в Кархиде.
— Вам приходилось раньше так путешествовать? — спросил я его.
— Санями? Часто.
— И далеко?
— Однажды осенью несколько лет назад мне пришлось проделать несколько сотен миль по Карме кому льду.
Нижний край земли Карм, гористый южный полуостров Кархидского полуконтинента, как и на севере, покрыт ледниками.
Человечество Великого континента Гетена живет на полосе земли между белыми стенами. По расчетам гетенианцев уменьшение солнечного излучения на восемь процентов привело бы к тому, что эти стены сомкнулись. Тогда не было бы ни людей, ни земли — только лед.
— Зачем? Что отправило вас в столь длительное путешествие?
— Любопытство, любовь к приключениям,— он поколебался и слегка улыбнулся,— «Расширенные сложности и напряженности — цель жизни»,— процитировал он одно из моих экуменийских высказываний.
— Ага, вы сознательно усиливали эволюционную сущность, заложенную в каждом человеке.
Мы оба были очень довольны собой, сидя в теплой палатке, noпивая горячий чай и ожидая, пока закипит похлебка из кадика.
— Примерно,— согласился он.— Нас было шестеро. Мой брат и я из Эстрс и четверо друзей из Стоки. У нашего путешествия не было особой цели. Мы хотели взглянуть на Тере-мандер — гору, выступающую изо льда. Мало кто видел ее с земли.
Похлебка была готова — совсем не то, что месиво из отрубей на Пулафенской ферме. У нее был вкус жареных орехов, и ома великолепно обжигала рот. Наслаждаясь, я сказал:
— Лучшую еду я пробовал на Гетене всегда в вашем обществе, Эстраден.
— Но не на банкете в Мишпори.
— Верно, не там. Вы ненавидите Оргорейн?
— Орготы не умеют готовить. Ненавидеть Оргорейн? Нет. Зачем же? Можно ли ненавидеть или любить страну? Тайб рассуждает об этом, но я не понимаю. Я знаю людей, города, фермы, холмы, реки, скалы, знаю, как светит солнце. Но как можно любить или ненавидеть все это в целом? Пока я люблю жизнь, я люблю и холмы Эстре, но эта любовь не имеет ничего общего с ненавистью. Надеюсь, я невежественен.
Невежественен в жанндарском смысле, невежество по отношению к абстракции, тяготение к реальности. В этом учении было что-то женственное, отказ от абстракции, от идолов, подчиненность реальному. Это мне не нравилось.
Однако он добавил:
— Человек, который не чувствует отвращения к плохому правительству глупец. Если бы на земле существовало хорошее правительство, какое удовольствие было бы служить ему!
В этом мы понимали друг друга.
— Я знаю такое удовольствие,— заметил я ему.
— Да, так я и думал.
Я вымыл наши чашки горячей водой и вылил ее за палаткой. Снаружи было совершенно темно. Продолжал идти снег, снежинки пролетали в пятне света у входа в палатку. Закрывшись в ее тепле, мы забрались в спальные мешки. Он сказал что-то вроде: «Дайте чашки мне, мистер Ай».
Я ответил:
— Так и будет «мистер»? Через весь лед?
Он посмотрел на меня и рассмеялся.
— Не знаю, как вас называть.
— Меня зовут Дженли Ай.
— Знаю. А зачем вы используете мое имя по местности?
— А как же вас еще называть?
— Харт.
— Тогда я Ай. Кто использует первые имена?
— Братья по очагу или друзья,— сказал он.
При этом голос его звучал отдаленно, как будто из-под толстого слоя снега. Было в этом высокомерие или гррдость?
Я забрался в меховой мешок и сказал:
— Спокойной ночи, Харт.
Друг. Что такое друг в мире, где любой может быть любовником? Я не мог быть другом ни Терему Харту, ни кому-либо из его расы. Не мужчины и не женщины, подчиненные своим безумным циклам, меняющиеся при прикосновении рук, они не были мне друзьями, и любви между нами не могло быть никакой.