— Первый день, когда мы не выполнили свое задание,— сказал я.
Эстравен кивнул, раскалывая кость, чтобы добраться до мозга. Он снял с себя мокрую одежду и сидел в коротких брюках, с босыми ногами. Я слишком замерз, чтобы снимать с себя хеб и обувь. Он сидел, колол кости, крепкий, аккуратный, выносливый. Его густые волосы не принимали влагу, как перья птицы. Вода лишь немного капала с волос ему на плечи, как с карниза крыши, он даже не заметил этого. Он не был обескуражен. Он сам принадлежал к этому миру.
Первый раз, когда я ел мясо, я почувствовал спазмы в желудке. На этот раз они были гораздо сильнее. Я лежал без сна, слушая шум дождя.
За завтраком Эстравен спросил:
— Вы плохо спали ночью?
— Откуда вы знаете?
Сам он спал крепко и не шевелился, даже тогда, когда я выходил из палатки.
Он внимательно посмотрел на меня.
— Так что же случилось?
— Несварение желудка.
Он мигнул и угрюмо сказал:
— Это мясо.
— Вероятно.
— Моя вина. Я должен был...
— Все в порядке.
— Вы можете идти?
— Да.
Дождь все лил и лил. Западный ветер с моря принес тепло даже сюда га высоту в три-четыре тысячи футов. Видимость в сером тумане и дожде была не больше, чем на четверть мили. Я не видел вершины склонов, поднимавшихся вокруг. Кроме дождя ничего не было видно. Мы шли по компасу, стараясь держаться северного направления.
Сотни тысяч лет назад ледник двигался по этим горам. На гранитных склонах остались его следы, длинные прямые разрезы У-образной формы. Вдоль этих разрезов иногда можно было тащить сани, как по дороге.
Я предпочитал тащить сани. Мне легче было идти нагнувшись, и работа согревала меня. Когда мы остановились в полдень, чтобы поесть, я промок, озяб и не хотел есть. Мы продолжали подниматься. Дождь шел и шел. Вскоре Эстравен остановился под большим выступом черной скалы.
Прежде чем я выбрался из упряжки, он уже расставил палатку. Потом предложил войти в нес и лечь.
— Я здоров,— запротестовал я.
— Нет,— ответил он.— Ложитесь.
Я повиновался, но его тон мне не понравился. Когда он тоже вошел, я начал готовить еду, потому что была моя очередь. Тем же тоном он велел мне лежать спокойно.
— Не нужно мне приказывать,— сказал я ему.
— Простите.
В тоне его не чувствовалось извинения.
— Я не болен, вы знаете.
— Нет, не знаю. Если вы не говорите откровенно, я вынужден судить по. вашему внешнему виду. Вы еще не оправились, а дорога предстоит трудная. Я не знаю пределов вашей выносливости.
— Я скажу, когда достигну их.
Это покровительство уязвило мою гордость. Он был на голову ниже меня, и по сложению больше походил на женщину, чем на мужчину. Когда мы шли рядом, мне приходилось укорачивать шаг, чтобы он не отставал.
— Значит, вы больше не больны?
— Нет, конечно, я устал. И вы тоже.
— Да. Я беспокоюсь о вас. Впереди долгий путь.
Он не покровительствовал мне, он считал меня больным, а больной должен слушаться. Он был откровенен со мной и ожидал от меня ответной откровенности. В конце концов, у него не было представления о мужественности.
Но, с другой стороны, если он мог отбросить принцип шифгретора, как он сделал со мной, возможно, и мне следовало сдержать свою мужскую гордость. Он это чувство понимал так же мало, как я его шифгретор.
— Сколько мы прошли сегодня?
Он оглянулся и слегка улыбнулся:
— Шесть миль.
Назавтра мы прошли семь миль, послезавтра — двенадцать, а еще через день вышли за пределы обитания человека. Шел девятый день нашего путешествия. Мы находились на высоте в пять-шесть тысяч футов над уровнем моря на высоком плато, полном следов недавнего горообразования и вулканизма. Плато постепенно сужалось и переходило в долину между длинными горными цепями. Дождевые облака разошлись. Холодный северный ветер совершенно прогнал их, справа и слева от нас обнажились горные вершины, сверкающие в лучах солнца. Впереди лежала извивающаяся долина, полная снега, льда и скал. Поперек долины возвышалась ледяная стена. Подняв глаза к вершине этой стены, мы увидели ледник Гобрин, уходящий на север и белый настолько, что глаз не выдерживал этой белизны.
Тут и там из долины поднимались черные пики. С их вершин били в небо струи пара и дыма. Из щелей ледника тоже тянулся дым.