Раньше я никогда не видел, чтобы она испытывала неловкость, и сразу перестал на нее злиться.
– А почему ты не ушла? – спросил я.
– Ну да, наверное, надо было уйти. Но… не знаю. Наверное, хотела проследить, чтобы в первый раз у тебя все получилось как надо.
– Ну и как, проследила?
– Да, наверное. А еще, знаешь, не так часто удается послушать, как трахается кто-то из твоих знакомых.
– Ах вот значит что.
– Очень интересно, между прочим. Рекомендую.
В этот момент в комнату вошел Кори, и мы сменили тему.
– Этот хлеб похож на медвежьи какашки, – заявил он тоном диктора местных новостей.
Я по-прежнему плохо соображал, но понял, что между нами вроде бы все наладилось. Мы сидели, болтали, шутили и все прочее. Как будто вчерашний вечер нас обнулил.
А еще Эш ясно дала понять, что на разогреве у Дибо мы будем играть втроем.
– Куки знает, что я хочу играть свои песни, – сказала она. – И понимает, что наша группа – это только вы, ребята, а он тут ни при чем.
Мы репетировали весь день. Башка трещала, болели все мышцы, и от нас ужасно воняло. Но мы звучали круто и как-то по-новому.
В репетиционной джазового лагеря мы играли иначе. Тогда наша музыка была пронзительной, бешеной, неуправляемой. В студии Притчарда ощущения оказались совсем другие. Мы сыграли нашу программу, словно влезли в очень удобную старую футболку. Песни больше не резали слух. Они просто звучали, и звук выходил мягким, ровным и приятным.
Эш пела тише, мы с Кори играли примерно на 3–5 ударов в минуту медленнее, чем раньше, и гитара с басом звучали более слаженно, как будто под метроном. Получалось здорово, и мы опять почти не разговаривали. Играли весь день, и никто не пытался анализировать происходящее или с деланым энтузиазмом подбадривать других – в этом не было необходимости. А главное, я не пытался этого делать. Обычно я страдал такой фигней. Но сейчас мне удалось просто расслабиться и стать одной третью команды, ни больше ни меньше.
Помню, тогда я подумал, что у нас все стало получаться, потому что мы больше ничего друг от друга не скрывали. Все вышло наружу. Теперь все видели меня голым. Видели, как Кори шизеет от алкоголя и наркотиков. Что до Эш… ее мы пока не застали в полном раздрае, зато знали, какой она бывает под кайфом, когда злится и испытывает неловкость. А еще мы с Кори оба успели с ней замутить, причем ясно было, что продолжения не будет и все это в прошлом. Поэтому теперь у нас осталась только музыка.
Куки даже не пришел нас послушать. Наверное, Эш ему сказала, чтобы не приходил. Так мне показалось, но допытываться я не стал. Он пришел, лишь чтобы сообщить, что ужин готов и после нам сразу нужно выдвигаться в «Перекресток».
– Вы как, нормально? – спросил он.
– Отлично, – ответила Эш.
Ужин появился на столе так же загадочно, как до этого завтрак и обед: будто кто-то невидимый приготовил еду. После чего все просто заходили на кухню и накладывали себе сколько нужно. На этот раз нас ждала огромная миска салата с бобами и лимонной заправкой. Салата было много, он был вегетарианский и навевал тоску. Вспомнилось блюдо, которое мама однажды научилась делать, и потом нам с папой пришлось доедать его еще три или четыре дня.
Я знал, что надо бы написать или позвонить предкам. Но вместе с тем понимал, что, в принципе, можно подождать и до завтра – это ничего не изменит. Почему-то при мысли об этом мне стало грустно.
Посмотрел в окно и увидел Шайенн – она сидела на улице и ела одна. Я вышел и сел рядом.
– Привет, – поздоровался я.
– Где пропадал весь день? – спросила она.
– Репетировал.
– Оставил меня совсем одну, – сказала она, вырывая траву маленькими пучками. Мне стало стыдно. И я запаниковал.
– О, – ответил я, – прости. Подумал, ты не хочешь, чтобы я рядом околачивался.
И тут же понял, что сморозил глупость.
Шайенн ничего не ответила и только закатила глаза.
– Придешь к нам на концерт? – спросил я.
– Не думаю, – сказала она.
Я почувствовал облегчение. Но потом мне стало еще хуже.
– Что ж, – сказал я, – вчера было здорово.
Она вырвала еще несколько пучков травы и снова закатила глаза.
– Я имею в виду, весь день вчера, – запаниковал я. Что бы ни говорил, это звучало глупо. – С тобой правда классно разговаривать. Ты смешная. И очень красивая и сексуальная. Отличный был день.
Она лишь вскинула брови и печально закивала, глядя в траву.
– Это был мой первый раз, – выпалил я. – Так что…
Она взглянула на меня.
– Прости, что веду себя по-дурацки, – сказал я.