Белая обыграла меня. Я подвела всех: Миарка, Лионеля, Шэйна, родных.
До скончания времён мне не вырваться из Пустого мира.
"Печальный бог, будь милостив. Не оставляй меня в беде".
Настали холодные дни.
— 6-
Человек не должен видеть в другом человеке вещь. В Старом, а с некоторых пор и в Новом Свете нет рабства.
В Древней Империи никто не мог лишить гражданина свободы. Даже у преступника оставались какие-то права. Но где теперь Золотой Эйан? Руины его столицы скрыты под холмами, заросшими бурьяном. Одни говорят, будто имперцы стали слишком мягкими и потому Первый бог умер. Народ же не мог существовать без покровителя и тоже исчез, — утверждают они. По мнению других, эльфелинги повинны в гибели Творца (хотя лично я в это не верю). И Старый, и Новый Свет построены потомками разграбивших Эйан варваров. Полудикие орды грабили дворцы и храмы, жгли, убивали… чтобы спустя несколько веков их потомки поддались очарованию культуры исчезнувшей империи.
Нас привлекает очарование полуразгаданной загадки. Эйанцы жили странно — настолько странно, что даже их язык лингвисты не смогли восстановить в точности. О полном же понимании их Естественного закона не говорят даже самые самонадеянные мастера-маги.
Миарк моя бесценная возможность прикоснуться к живому миру Эйана. Только его общество и будет скрашивать бессчётные годы рабства у Белой Королевы, полные холода и уныния.
Сколько дней потребуется Талиану, чтобы набраться сил? А сколько пройдёт здесь, в Ортано Косом? Может ли течение времени различаться в мирах-братьях?
"Я должна выбраться из плена, пока не стало слишком поздно".
Нет. Я должна выбраться из плена даже если уже слишком поздно.
"Теперь ты принадлежишь мне", — сказала Белая Королева и мне пришлось с ней согласиться. Но больше, чем потеря личной свободы, меня ранило то, что она стала хозяйкой Лионеля.
"Моего Лионеля. Воина, слишком мёртвого для любви".
"Если я буду тебе верно служить, ты дашь тело моему возлюбленному?". Задавая вопрос, я не надеялась на правдивый ответ. По горькому опыту мне было известно: в словах правительницы Пустого мира всегда таится частица лжи.
"У него уже есть тело. Ты сама дала его ему, девочка".
Во плоти — если это можно назвать плотью — Лионеля удерживал только долг. Формально он уже выполнил мою просьбу: поединок состоялся. Не вина паладина, что хозяйка Ледяного сада заранее спланировала его исход.
Чтобы лучше срастить тело с обретённой душой, Белая погрузила сына в сон. Я сама видела хрустальный саркофаг: внутри, среди душистых лилий, лежал беловолосый юноша. Его лицо поражало совершенством черт и умиротворением. Оно казалось невинным, как у ребёнка. Но я знала — внешность обманчива. Далиан ненавидит меня. Его чувства исчезнут, только если Королевы полностью сотрёт личность Лерьэна.
— Как мне помочь Лионелю? — спросила я Миарка, хотя понимала — советчик из него никакой.
Юноша немного подумал, а затем сказал:
— Поговори с ним.
Скучный до сведения скул, простой и бесполезный предложение. Как словами унять человека, уже отказавшего себе в человечности?
"Во мне слишком мало света, чтобы оградить от тьмы нас обоих".
— Я не могу. Он не слышит меня.
— Если любишь — найдёшь нужные слова.
"Мудрецы древних времён говорили: истина рождается в диалоге. Но вряд ли они имели в виду моё положение. Однако…"
Миарк хотел мне помочь, и его искренность дала мне толику силы. Слабость не мешала моему другу делиться теплом с другими. В логове Белой, где каждый день тянулся вечность, и холод пронизывал до костей ночью, это качество было особенно ценным.
Я решилась на сложный разговор.
Лионель сидел в углу отведенной Королевой для нас троих пещеры. Со стороны казалось, что он дремал, но я знала — это не так. Меч из сокровищницы лежал у него на коленях.
Час за часом проклятый клинок убивал моего любимого. Говорят, люди лгут сами себе, утверждая, будто оружие обладает разумом. Но я ясно видела — меч Талиана Лерьэна жил своей тёмной жизнью.
"Сначала он побывал в руках демона, затем испил крови святого. Было бы странно, если бы он оставался просто обработанным куском железа".
Кожа Лионеля стала мертвенно-бледной; с завершения поединка он не проронил ни слова. Искра его жизни медленно и неотвратимо тухла, и её угасание причиняло мне чудовищную боль.