— Эй, братишка? — позвал его кто-то.
Но он был уже далеко от автобусной станции.
Музей Моррисона, белый дом в три этажа с колоннами в колониальном стиле. Хэл стоял где-то позади всех, глядя на экспозицию местных минералов и медовый прозрачный янтарь под стеклом с крохотными скелетиками птиц и ископаемых динозавров внутри — поразительные находки. Хэл — один из самых высоких парней в их школе, поэтому ему было видно издалека. А она была у самого стекла, перешёптывалась с подружками. Девчонки шумно прыскали, перебивали своим смехом и своими улыбками мисс Кирби, их учительницу. Хэл взглянул на темноволосую девушку лишь раз, просто чтобы знать, от кого столько шума. И мир стал зыбким, как если смотреть на всё с разогнавшихся качелей. Сплошь мешанина из цветов и размытых предметов.
— Мисс Флорес! — громко сказала мисс Кирби. — У вас есть чем поделиться со всеми нами? Какие-то ценные мысли?
Ребята заулыбались, улыбнулась и Флорес. Хейли Флорес. Хэл чуть склонил вбок голову, не понимая, как не замечал эту Хейли Флорес раньше.
А потом мать рявкнула, и он вздрогнул и испуганно посмотрел на неё.
— Где ты витаешь? В каких облаках? — гневно спросила она и сощурилась. — Хэл, я пятый раз тебе повторяю. Подними. Наш. Багаж.
Хэл словно очнулся. Облизал пересохшие губы. Замутнённым взглядом посмотрел на чёрного кассира в синей жилетке с логотипом станции, и тот улыбнулся — холодно и безразлично.
— Да, братишка, мне надо выписать вам багажный билет. Что-то он у вас тугодум, мэм.
— Очень жарко сегодня, простите. Он сам не свой. Хэл?!
Хэл как по свистку исполнил команду. Легко от испуга поднял тяжёлый саквояж в одной руке, хотя внутри от резвого движения словно было оборвалось что-то, и во рту у него стало паршиво. Кассир кивнул. Записал что-то на бланке, а потом посмотрел прямо на Хэла и выдохнул с улыбкой:
— Хорошо. Можешь опускать.
И до Хэла дошли все эти запахи.
Пот. Мускус. Маслянистая кожа. Дешёвый табак. Несвежее дыхание, исторгнутый из нездорового желудка воздух.
Бросив саквояж в пыль, матери под ноги, куда плевали и бросали окурки, и где ходили и топтались тысячи ног, а потом рванул прочь, потому что не мог сдержаться — прямо к мусорке. И, обхватив её руками, долго блевал туда, почти не слыша, что мать подоспела следом и зашипела на него, как рассерженный лебедь.
О чём он думал. Что он наделал. Он бросил сумку, там подарки для младенца. Какого чёрта он не умеет сдержаться. Что за поведение. Ты хоть понимаешь, что натворил, Хэл Оуэн… В Принстоне нас ждут Мелисса и Гарри. Мелисса и Гарри. Мелисса. И. Гарри.
Хэл выпрямился, точно очнулся. Он вспомнил день, когда всё пошло наперекосяк, и придержался рукой за указатель «К ЛАБИРИНТУ СТРАХА!» с нарисованным на нём монстром Франкенштейна.
Джой торопливо подошла к нему и положила на плечо руку.
— Эй, всё в порядке? Ты так побледнел.
Хэл едва сдержался, чтобы не сбросить её. Дёрнулся всем телом, запахнул куртку, затем, наоборот, раскрылся, потому что из холода его бросило в жар.
— Что-то резко прихватило живот, — сказал он и не соврал.
Он вспомнил, как они говорили с Конни в кафе вчера, и вспомнил имя её отца.
В день, когда вся его жизнь полетела кувырком и в то же время обрела единственно возможное направление, в день, когда он влюбился в Хейли Флорес, в день, когда он стал тем, кем стал, он уехал с матерью в Принстон к Гарри и Мелиссе Мун. И к их только что родившейся дочери.
Девочка, двадцать один дюйм, семь фунтов, четыре унции.
Констанс Мун.
========== Чёртово колесо ==========
Весь прошлый вечер на террасе не стихала музыка. Ребята резались в двадцать одно на желание, и хорошо, что соседка — старуха миссис Солстес — была слишком глуха в свои восемьдесят лет, чтобы слышать музыку и их громкие голоса.
Сондра и Карл вздумали танцевать свинг, но максимально по-дурацки, чтоб повеселиться самим и повеселить остальных. В старом доме — старые танцы!
На стриженой лужайке серебрился лунный свет. Они шумели на всю улицу, но к ним так никто и не пришёл с требованием быть потише. Тейлор сказал, с этим всё в порядке. За домом старухи Солстес их уже не слышно, а она заперлась как мышь в норе и наружу не выглядывает.
Оливия и Констанс сидели чуть поодаль ото всех. У каждой было по бутылке светлого пива, но пили они неохотно. Конни занимала им руки, чтобы хоть немного отвлечься от мысли, которая преследовала её до самой ночи.
Что случилось с Хэлом, раз он так быстро сбежал от неё?
Она отпила. Пиво было горьким и пахло мочой. Всегда пахло для Конни так, дорогим или дешёвым было — всё одно.
— Так ты хочешь завтра в Луна-парк или нет? — спросила Оливия.
Конни поморщилась и запахнула джинсовую куртку у себя на груди.
— Не знаю. Но глупо торчать дома, когда можно просто развеяться, — рассеянно сказала она. — Разве мы не за этим сюда приехали?
Оливия кивнула.
— И я так думаю. — Она помолчала, глядя на Сондру. Девушка хохотала, пока Карл кружил её, а потом начала вести сама. Оливия помяла руки, отставив бутылку на ступеньку. И решительно выпалила. — Ричи с ней целовался.
— С кем?
Она кивнула.
— С Сондрой.
— Что? — Конни сглотнула и с тревогой посмотрела на Оливию. — Ты серьёзно?
Та снова кивнула. Чёлка упала ей на щёку.
— Как это вообще случилось?
— Ну, — Оливия вздохнула. Подняла глаза к свинцовым тучам над головой. — Сказал, это было на «правде или действии» в колледже. Ничего такого. Просто игра. И им выпало действие. Вот.
Конни перевела взгляд на Ричарда. Он спокойно сидел в плетёном кресле-качалке и наблюдал с бутылкой «Туборг лайт», как парни играют в карты. Констанс знала Ричи довольно хорошо, он учился с ней в одной школе. Он никогда бы так не поступил. Точнее, никогда раньше. Такой серьёзный, такой тихий. Идеальный парень. Идеальный студент. Ричи можно было назвать надёжным, он и мухи к тому же не обидит. В каком-то смысле, он очень нравился Конни — по-человечески, потому что в нём была поразительная порядочность.
Сейчас она почувствовала себя обманутой и поморщилась.
— Когда это было?
— За день до того, как они приехали сюда, — тихо ответила Оливия. Она не хотела даже смотреть на Ричи. — Карл рассказал, он там был. Никто из них больше, понимаешь… Все промолчали. Вроде, так будет лучше. Зачем мне знать? Это же всё ради шутки. А Карл…
Ричи разочарованно простонал и бросил карты на стол. Он проиграл Тейлору.
— Может, наврал? — усомнилась Конни и облизнула пересохшие губы. Чтобы унять сухость и в горле, глотнула пива. От него сразу затошнило и стало только хуже. — Он любит приукрасить.
— Я так не думаю.
— Почему? Потому что он так сказал?
— По разным причинам. — Оливия пожала плечами. — У тебя бывало… знаешь, вроде всё в жизни в порядке, но в то же время гложет что-то неясное. Какое-то, даже не знаю… — она подняла взгляд от ступеньки и прямо посмотрела в лицо Конни. — Предчувствие беды.
— Беды, скажешь тоже, — фыркнула Конни.
Она солгала.
Она хорошо знала этот спокойный предупреждающий голос. Что-то грядёт, — вот что значило, когда он появлялся. Это было тонкое чувствование мира вокруг себя, обычное для наблюдательного человека: никакой мистики. Но Конни могла предчувствовать, что будет, даже не желая того. Она вот так же ощущала давящую тревогу перед смертью матери, несколько дней кряду отгоняя дурные мысли и пытаясь сначала от страха посмеяться над ними, потом — отбросить в сторону. А следом — просто откупиться от них и убедить себя, что ничего ужасного не случится, даже если об этом подумать в красках.