— Конни, дорогая, да, он твой родственник, да, ты хотела сделать для него, как лучше, но поверь. Я знаю. — Она доверительно придвинулась в кресле. — Всё, что в твоих силах — спасти только себя.
Конни болезненно посмотрела в её лицо: лицо сильного, волевого, несломленного человека, пусть она и жила здесь, словно в заточении, куда сама себя определила. Пусть и пережила множество страшных жизненных событий. В её глазах она не увидела понимания или жалости. Только бесконечное самообладание и холодный блеск.
— Я не сделаю этого. — Сказала Конни и стиснула руку в кулак. — Я люблю его.
Простых три слова переменили черты Гвенет. Она оторопела. Когда медсестра подошла к Конни и та поспешила вслед за ней, Гвенет Оуэн только сказала вслед — но громко:
— Нет, не вздумай!
Но Конни оставила это за спиной.
Она услышала ещё:
— Ты не можешь. Ты не смеешь!
И, вздёрнув подбородок, прошла мимо рыжеволосой некрасивой девчонки по имени Джой, прятавшей мобильник в карман халата. Медсестра испепелила Джой взглядом: она должна была находиться при Гвенет во время посещения родственницы, а что в итоге? За Конни закрылись двери, она двинулась по длинному, светлому, тускло освещённому коридору, и в ушах всё ещё стоял голос Гвенет.
«Ты не можешь. Ты не смеешь». Но обе хорошо знали, что Конни поступит так, как посчитает нужным.
Оказавшись у стойки информации и забрав дублёнку, Констанс напоказ начала что-то искать и рассыпалась в извинениях:
— Боже, простите, я… — она просительно улыбнулась. Медсестра осталась непроницаемо-холодна. — Мне очень неловко, но, похоже, я забыла сумку. Может быть, там, где я сидела. Да, точно, на спинке стула.
И она быстро подалась к двойным дверям, ведущим обратно, в коридор. Медсестра встала из-за стойки.
— Нет, погодите, вам туда нельзя. Время посещения закончилось.
— Но что же мне делать?
Конечно, Конни прекрасно знала, что. Когда медсестра недовольно удалилась за чёртовой сумкой, она скользнула за стойку. Эти ублюдки экономили на сотрудниках, полагаясь на камеры? Много ли нужно охраны и персонала, чтобы следить за немощными стариками? Конни знала: нет, немного, потому что, по сути, их и правда сбагривали сюда. И только за редким исключением некоторые из них, вроде Гвенет, сбежали в Акуэрт, чтобы из одной тюрьмы попасть в другую.
Она быстро нашла нужную литеру и действовала решительно, но хладнокровно. Сердце стучало, как отбойный молоток, но Конни была удивительно спокойна, когда отыскала нужную карточку: «Оуэн, Хэл». Разве что пальцы дрожали, и то не от страха, что её поймают. Она не стала ничего разглядывать, читать и запоминать: сразу сняла на телефон всё, что нужно — первую страницу с адресом, контактным номером, электронной почтой и прочей информацией, которая была для неё бесценна. А затем, услышав шаги в коридоре, аккуратно убрала тонкую папку на место и вернулась на место перед стойкой, пялясь на экран телефона. Она не могла от переживаний разглядеть ни строчки перед глазами. В желудке лежал камень. Во рту пересохло. И когда медсестра всучила ей сумку, она, даже не застегнувшись, вышла вон, глотнула поглубже в грудь свежего, холодного воздуха и посмотрела назад только раз.
Но Гвенет Оуэн в длинных окнах общего зала уже не было.
3
Хэл поехал в супермаркет «Крогер» потому, что привык закупаться там, и потому, что его мать тоже закупалась там. Это было самое бюджетное место из всех, какое только можно было вообразить себе на все три городишки близ друг друга в штате Нью-Джерси. Огромный коричнево-бежевый фасад с двухскатной крышей и голубой овальной эмблемой в центре был ему очень хорошо знаком. Здесь он покупал всё, что нужно, от угля и бензина галлонами до лекарств и продуктов. У него в кожаном портмоне была дисконтная золотая карточка покупателя, заслужившего доверие тем, что многие годы он посещал эту сеть, в каком бы городе ни оказывался. Хэл мог бы водить экскурсии между лабиринтов торговых рядов и заполненных товаром полок, но сегодня ему было здесь не по себе, хотя обычно покупка продуктов здорово отвлекала его от проблем.
Фасад и лужайка близ «Крогера» были заставлены тыквами и хэллоуинскими украшениями. На парковке над крышами машин растянулись от одного фонаря до другого оранжево-чёрные флажки. «Крогер» тоже приготовился праздновать, а точнее, впаривать праздничные товары своим покупателям. Мамочек, папочек, подростков и детишек, жаждущих уехать отсюда с длинными чеками за сладости и праздничные наряды, была тьма. Хэл вышел из «Плимута», проверил сигнализацию и, убрав брелок в карман замшевой куртки, широким, вальяжным шагом прошёл к двойным автоматическим дверям. Его кредо по жизни было простым: как бы плохо тебе ни было внутри, никогда не показывай этого.
Он хорошо знал: людям плевать, что у тебя на душе. Он не понимал, кому может доверять, а кому нет. Сказать честно, у него не было близких людей, кроме разве что старого друга из штата Мэн — но тот крепко погряз в проблемах с больной пожилой бабушкой, и Хэл не хотел грузить его ещё и своими бедами.
Хэл Оуэн никогда ни с кем не ссорился, или, вернее, никто никогда не ссорился с ним. Если кто-то подлизывался к нему и набивался в приятели, он держал вежливую дистанцию. Он никому не верил, и точка. Если кто-то с работы звал его посмотреть бейсбол в спорт-баре или выпить пива, он говорил — прости, друг, но сегодня никак, и придумывал очень правдоподобную отговорку. Со стороны казалось, что у Хэла — насыщенная социальная жизнь, но, пожалуй, долгие годы он чувствовал именно одиночество.
Чувство это усилилось с тех пор, как друг ушёл в армию по контракту и пропал из поля зрения на несколько лет. Вернувшись оттуда, он замкнулся в себе и встреч не искал: Хэл был спокоен. Такое случается. Порой людям нужно время, чтобы прийти в норму. Но, когда матушка уехала в Акуэрт, Хэлу стало совсем худо.
Он приходил в пустой дом и уходил из пустого дома. Сосущая, гложущая, неприятная тишина давила на уши, и он включал телевизор на всю ночь, чтобы просто слушать звуки человеческих голосов. Иногда он не говорил с людьми так долго, что молчание переставало его тяготить, и он с трудом возвращался к привычной маске доброжелательного, благополучного, общительного мужчины, прекрасного соседа, хорошего работника, ответственного жильца дома на Холлоу-Драйв. Для чужаков и случайных знакомых он казался именно таким.
Но каким он был на самом деле, не знал никто.
Ну, или почти никто.
Хэл вошёл в «Крогер» и без облегчения вздохнул, когда увидел торговый зал. У кассовых аппаратов стояли длинные очереди, многие тележки были уже разобраны, а те, что остались, хаотично стояли на специально отведённой парковке за блестящими, металлическими поручнями. Хэл взял было одну, но затем подумал и поменял её на простую корзинку. Они были не в ходу у обычных покупателей, но матушка всегда учила: «Тележки придумали для простофиль и транжир. Когда берёшь тележку, рука так и тянется положить туда что-нибудь лишнее и занять пустое место. С корзинкой этого не случится. Ты устанешь таскать всю эту тяжесть через столько торговых рядов, и в конце концов не возьмёшь больше, чем сможешь унести. Помни это, мой милый. Заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами».
Он поднял лёгкую корзинку и прошёл через турникет, вдруг подумав: а Конни тогда, в магазине, взяла тележку. Большую, пластиковую, чёрную тележку. Туда она свалила всякой всячины. У неё, может, и был список, но она ему не следовала, и на лице её было такое застывшее, сосредоточенное выражение, с которым она разглядывала полки и островке со сладостями, что хотелось узнать, о чём она думает? Что хочет приготовить на праздник? Какие конфеты любит — может, тыквенные котелки или мармеладные тянучки?
«Прекрати это» — вяло приказал он себе и, полный убийственного безразличия, с надменным лицом двинулся вдоль стеллажей с бесконечными тыквами, черепами, скелетами и прочей праздничной атрибутикой. Со всех сторон доносились обрывки фраз людей, которые готовились к Хэллоуину. В Мысе Мэй почти никогда не случалось ничего жуткого, разве что иногда пропадали люди — ну да где они не пропадают… но на Хэллоуин всё было ровно. Хэл даже сожалел, что это так и он ничего не может поделать со всеми этими уродами, восторженно хватавшими в свои тележки украшения для дома, краску для аквагрима, огромные упаковки с конфетами, мармеладом и печеньем, искусственную паутину и настоящие тыквы… Хэл шёл мимо всего этого, только изредка останавливаясь у стеллажей с большими скидками. Он положил в свою корзинку пакетик лимонных леденцов. Затем — тыквенные печенья в виде котелков. Следом — конфеты с желейной начинкой в полосатых упаковках. Всё это шло по скидке: Хэл не намерен был тратиться на этот Хэллоуин, как и на все предыдущие, но знал. Когда дети пойдут по домам, он должен что-то положить в их мешки.