— Ну что, — сказал Граббс, оглядывая бескрайнюю серую воду во все стороны, — красота. Ни души. Ни корабля. Ни берега. Одна бочка бензина и три идиота посреди Бискайского залива.
Бочку вытащили, закрепили, насколько это вообще возможно в лодке, которая решила жить собственной жизнью. Шланг упрямо выскальзывал из рук, насос скрипел усталым звуком, будто собирался развалиться прямо в руках товарищей.
— Давай, — скомандовал Лёха, вставляя конец шланга в заливную горловину бака и балансируя на верхнем крыле.
Мальчишка взялся качать. Через несколько минут он уже выглядел человеком, который многое переосмыслил в этой жизни.
Минут через десять Граббс сменил мальчишку на насосе.
— Двести литров, — мрачно заметил Граббс, — это не объём, это закалка характера.
Волна пришла сбоку, «Валрус» качнуло, и шланг попытался сбежать, бензинчик плеснул вниз, Граббс не смог промолчать.
— Кокс, я тут скоро сам бензином блевать начну!
— Терпи, — Лёха держал шланг, стараясь, чтобы его не вырвало из горловины при очередном крене. — Представь, что ты в спортзале. Полезно для здоровья.
— Я в спортзал не хожу! Я старый морской дедушка, мне положено пить ром и ничего не делать!
Бензин пах резко, руки скользили, насос жил своей жизнью, а море методично напоминало, что оно здесь главное.
Через двадцать минут Граббс охрип, взмок и, кажется, даже похудел. Бочка опустела наполовину. Лёха махнул рукой:
— Погоди, перекину шланг в другой бак, там ещё место есть.
— В другой⁈ — Граббс аж подпрыгнул. — Кокс, у нас что, два бака⁈
— Два, — спокойно ответил Лёха. — В верхнем крыле. Я думал, ты знаешь.
Граббс посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом перевёл его на шланг, потом снова на Лёху.
Отдохнувший мальчишка молча снова встал к насосу.
Когда закончили, они, Граббс выпрямился, посмотрел на бочку, потом на океан и философски сказал:
— Я начинаю понимать дезертиров.
— Вставай, ленивый дедушка, полетели, — Лёха уже запускал двигатель.
«Пегас» чихнул, кашлянул и завёлся. «Валрус» разбежался по волнам, тяжело оторвался от воды и полез вверх.
01 июля 1940 года. Ла-Корунья, Испания.
«Валрус» пробежался по воде залива, фыркнул и спокойно порулил к причалам.
— Ну что, — философски произнёс Граббс, разглядывая берег. — Ферроль налево, Ла-Корунья направо.
Лёха прищурился на город, потом покачал головой:
— Ферроль военный. Там нам начнут засовывать паяльники в наши худые задницы и задавать провокационные вопросы.
Он ткнул пальцем чуть южнее:
— Пойдём в Ла-Корунью. Чувствую, там люди более отзывчивые. К красивым купюрам уж точно, — добавил он тише.
На причале их встретили испанские чиновники — аккуратные, настороженные, с тем выражением лиц, с каким встречают чужую авиацию в разгар войны. Лёха спрыгнул на доски, широко улыбнулся и вдруг перешёл на испанский — слегка запнувшись, с небольшим акцентом, но уверенно, с напором, словно всю жизнь этим занимался. Через пару секунд язык вспомнился и полился с его разгульным андалусийским акцентом, приводя в удивление северян.
Испанцы переглянулись, потом старший улыбнулся и ответил, а второй уже откровенно развёл руками — мол, ну и что делать с таким приятным господином.
Граббс стоял чуть в стороне и успел заметить, как в процессе разговора несколько аккуратных купюр фунтов стерлингов ненавязчиво перекочевали из руки Лёхи в руки принимающей стороны.
После этого разговор сразу стал куда более дружественным и конструктивным.
— Кокс, — тихо спросил он, когда всё уже было решено, — а где ты так наблатыкался по-испански?
— Я умный и талантливый, — без тени сомнения ответил Лёха.
Их отбуксировали к небольшому танкеру. Заправка началась неторопливо, с испанской расслабленностью. Лёха стоял рядом, нюхал бензин, хмурился, задавал вопросы, часть которых понимали, часть — делали вид, что не знают, о чём идёт речь.
— Ладно. Будем считать, что это нормальный бензин.
Когда они закончили, «Валрус» снова вывели на воду. Двигатель заурчал, лодка разогналась, оторвалась от водной поверхности и, набирая высоту, легла на курс к Гибралтару.
Вечер 01 июня 1940 года, HMS Hood, вход в Гибралтарский пролив напротив Танжера.
«Худ» развернулся резко, с той самой уверенной наглостью большого корабля, которому море положено по самому факту его существования. За кормой легла тёмная полоса относительно спокойной воды.
— Вот туда и сядем, — сказал Лёха, как будто речь шла о скамейке в парке.