Холланд, до апреля этого года бывший военно-морским атташе в Париже, медленно кивнул своим мыслям.
— Прямо напротив башни… Однако. Представляю, — повторил он вполголоса.
И вдруг, совершенно естественно, как будто разговор сам туда пришёл, перешёл на французский:
— Говорите по-французски?
Лёха чуть повернул голову и улыбнулся.
— Немного, монсеньор, ругаюсь в основном, — ответил он уверенно.
Холланд кивнул с тем едва заметным удовлетворением, которое возникает у человека, обнаружившего в окружающем мире редкий просвет здравого смысла.
Он на секунду замолчал, глядя вперёд, туда, где линия горизонта постепенно начинала сливаться с туманной дымкой.
Потом снова перешёл на английский:
— Будьте любезны, наденьте ордена. После посадки я прошу вас сопроводить меня на переговоры на базу их флота в Мерс-эль-Кебире. И, если повезёт, съездите на аэродром к французским лётчикам под Ораном, поговорите, там недалеко.
Третье июля 1940 года. База французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.
Утром, когда рассвет только начал разливать над водой ровный, ещё бесцветный свет, эсминец Его Величества «Фоксхаунд» вышел к мысу Фалькон и лёг на курс прямо напротив базы французского флота в Мерс-эль-Кебире. В тишине, нарушаемой только глухим плеском воды о борт, застучал семафор — чётко, размеренно, как будто сам рассвет переводил дыхание в эти короткие рубленые сигналы, уходящие к берегу.
Видимо, французские адмиралы не испытывали особой любви к сообщениям в пять утра, и потому переговоры с самого начала пошли наперекосяк.
Выяснилось, что французская спесь способна не просто дать фору британскому высокомерию, а ещё и обогнать его на прямой, на повороте и в горку. Адмирал Марсель-Бруно Жансуль, раздувшийся от оскорблённого достоинства до размеров небольшого дирижабля, был глубоко уязвлён тем, что к нему прислали не равного по званию адмирала, а всего лишь капитана первого ранга.
В результате он демонстративно отказался встречаться с Холландом и великодушно делегировал это дело своему флаг-лейтенанту Бернару Дюфею — молодому, самоуверенному и напыщенному.
Через два часа Дюфе прибыл на борт «Фоксхаунда» с видом человека, которому поручили принять капитуляцию британского флота, и с тем же выражением лица он отказался брать в руки пакет для адмирала Жансуля. Выслушав краткий пересказ на словах он аккуратно отбыл обратно — на «Дюнкерк».
Дальше началась дипломатия в её чистом, почти лабораторном виде.
Самому Холланду на французский флагман подняться так и не разрешили. Вместо этого эсминцу «Фоксхаунд» приказали немедленно удалиться из территориальных вод Франции.
Лёха видел, как только катнулись желваки у капитана Холланда и он невозмутимо приказал спустить на воду разъездной катер, а кораблю выполнять предписание французов. Проходя мимо он кивнул Лёхе следовать за ним. Так наш герой оказался в маленьком катере вместе с Холландом и еще одним лейтенантом флота.
Дюфе, с завидной регулярностью и всё возрастающим раздражением, курсировал между катером, стоящим на боне в двухстах метрах от входа в порт и линкором, словно хорошо одетый почтовый голубь с повышенным чувством собственного достоинства.
С каждым рейсом общение становилось резче, формулировки — жёстче, а смысла — меньше.
На третий визит французского курьера Холланд сначала посмотрел на часы, затем на Дюфе, потом перевёл взгляд на Лёху и на секунду задержал его, словно примеряя мысль к реальности.
— Лейтенант, — произнёс он негромко, почти буднично, — пойдёте с этим господином.
— Сэр?
— Нужно, чтобы вы своими глазами увидели, что там происходит. И чтобы, — он едва заметно понизил голос, — этот молодой человек случайно не забыл передать адмиралу некоторые детали. Постарайтесь добиться разговора с самим Жансулем. Донесите до него, что у них есть вариант уйти в Мартинику. И что мы действительно не хотим стрелять.
У трапа Дюфе ждал с тем выражением лица, с каким обычно ждут окончания чужого разговора, заранее считая его бессмысленным.
Холланд повернулся к нему и уже по-французски, с той лёгкой вежливостью, за которой прячут приказ, сказал:
— Мой адъютант. Он проводит вас и проследит, чтобы предложения дошли в целости.
Дюфе скользнул взглядом по Лёхе, по его наградам, скривил лицо и пожал плечами — действительно, какая разница, сколько человек тащить на линкор.
Лёху мариновали в приёмной адмирала с тем изяществом, с каким это умеют делать только штабные офицеры старой школы.