— Стоят, как на выставке, — заметил Граббс, не отрываясь от бинокля. — Только табличек не хватает.
— Вон и экскурсоводы катят, сейчас пропишут и подпишут, — высказался Лёха с грустью, наблюдая развитие конфликта.
Без пяти пять вечера спокойствию пришёл конец. Лёха заметил вспышки на британских кораблях. С двух километров они выглядели как короткие яркие искры — будто кто-то лениво чиркал гигантской спичкой.
«Внизу люди занялись серьёзным разговором», — подумал Лёха, чувствуя, как вибрация проходит сквозь металл, педали и спинку кресла.
Граббс мгновенно ожил, высунулся из переднего люка и вцепился в бинокль, как в последний шанс не пропустить самое интересное.
Вода в бухте вскипела. Снаряды главного калибра, сами по себе невидимые, поднимали столбы воды высотой с десятиэтажный дом. Со стороны это выглядело так, будто вокруг французских кораблей внезапно вырос странный белый лес — и тут же начал осыпаться обратно в море. Французы не остались в долгу: их башни ожили, вспышки ответных залпов отражались от воды жёлтыми бликами, словно кто-то решил подсветить происходящее для удобства летающих зрителей.
Через три минуты бухта превратилась в кипящий котёл. Дым от орудийных выстрелов смешивался с дымом первых пожаров, и представление, которое начиналось как аккуратно поставленная сцена, быстро переходило в ту фазу, где кто попал, тот и прав.
И вдруг — ровно в тот момент, когда «Валрус» только устроился в небе, выбрав себе удобный ракурс и, казалось, окончательно приготовился смотреть представление с наилучших мест, — старый линкор «Бретань», стоявший ближе всех к выходу из гавани, взорвался.
Без предупреждения, без паузы, без всякой театральной подготовки.
Взрыв оказался такой силы, что Лёха машинально дёрнул штурвал, словно осколки могли достать их и здесь, на высоте двух километров. Чёрно-оранжевое облако вырвалось из середины корабля и, не теряя времени, рвануло вверх — быстро и с глухой, неудержимой силой.
— Ни хрена себе у лягушатников салют! — Граббс чуть не выронил бинокль за борт. — Кокс, а когда у них праздник?
— 14 июля, день взятия Бастилии, ровно через десять дней.
Граббс проводил взглядом поднимающийся столб дыма, хмыкнул и заметил:
— Метров триста, не меньше. Кокс, ты штурвал не дёргай, не смеши мои ботинки. До нас это добро не доплюнет. Вот это наши отметились подарочками.
Над линкором стоял столб пламени и дыма, а кормовая часть горела так, будто кто-то решил проверить, сколько именно огня может уместиться в одном французском корабле.
У выхода из бухты один из эсминцев получил попадание тяжёлым снарядом — корму у него вырвало одним ударом — вместе с людьми и всем, что там было.
— Командир, вон тому, у входа в бухту, корму оторвало напрочь! — мальчишка не удержался и вставил своё слово.
— Хиггинс, помолчи, дай человеку спокойно утонуть, — Граббс не питал особо нежных чувств к противнику.
А потом, сквозь дым и всплески, они увидели движение.
«Страсбург» со своими нелепыми четырёхорудийными башнями на носу дал ход, словно решил, что на этом празднике смерти ему больше делать нечего. Линкор уже проходил створ выхода из бухты, за кормой у него кипела вода, и в этом движении было что-то упрямое, почти личное — как будто он не просто уходил, а принципиально не соглашался оставаться.
Минутой позже на том месте, где он только что стоял, вырос частокол всплесков.
Из трубы «Страсбурга» валил густой, почти неприлично чёрный дым.
— Красиво идёт, гад, — сказал Граббс в пространство. — Чем они там таким топят… даже в аду позавидовали бы такому зрелищу.
Лёха кивнул, не отрываясь от происходящего, жалея, что не взял с собой фотоаппарат.
Минут через двадцать пять от начала стрельба начала стихать. Не потому, что стороны внезапно пришли к согласию, а потому, что стрелять стало почти не по кому. «Бретань» горела с таким усердием, что её дым, казалось, решил достать до стратосферы. «Дюнкерк» получил три или четыре тяжёлых снаряда и встал на якоре у противоположного берега, уже не в состоянии выйти в море, пытаясь справиться с повреждениями.
«Провансу» — линкору ещё с Первой мировой — тоже досталось по-крупному. Корабль горел, тяжело осел кормой и выбросился на берег.
Только «Страсбург» уходил в море, в сторону Франции — быстро, решительно и, судя по всему, с явным намерением не возвращаться. Британские корабли уже разворачивались ему наперерез.