На палубе замелькали фигуры. С мостика замахали флажками — явно не приглашая, а скорее объясняя, куда именно им следует отправиться вместе со своими проблемами. Прожектор дёрнулся, дал короткую очередь света — тоже без всякого гостеприимства.
— Понял, понял, не ждали, — крикнул Лёха.
Лёха снова вышел на курс параллельно авианосцу, чуть впереди, и начал плавно убирать газ. «Валрус» тяжело отозвался, будто сразу обиделся на такое обращение, и стал медленно оседать. Скорость падала — сто двадцать… сто десять… девяносто… восемьдесят.
Посадочная у нас шестьдесят узлов… минус двадцать ход корабля, ещё десятка ветра — остаётся тридцать. Пятьдесят пять километров в час, если по-человечески… Должно хватить, — подумал Лёха.
Корабль шёл быстро. Но теперь разница в скорости уже не казалась настолько большой.
— Приготовиться к жёсткой посадке! — крикнул в салон Лёха.
Лётчики с «авосек», сидевшие на полу, переглянулись и молча переложили раненого штурмана на днище. Сами устроились там же плотной толпой, вжавшись друг в друга. Хиггинс вцепился в поручень турели.
Лёха чувствовал машину каждой клеткой — как она нехотя, тяжело проседает, как вибрация от мотора передаётся в педали, в штурвал, в позвоночник.
Скорость падала. Сто двадцать, сто десять, девяносто, восемьдесят. Палуба под ними росла, тяжело, неумолимо, и Лёха видел, как там внизу стихает суета. Белые жилеты сигнальщиков застыли, флажки повисли — будто и им стало ясно, что дальше всё решается без их участия.
На острове стоял посадочный офицер. Стоял и не двигался. Только смотрел — так, как смотрят на вещь, которой здесь быть не должно.
— Прекрасно, — выдохнул Лёха.
Он поймал момент.
Чуть добавил газа… сразу убрал… выровнял…
«Валрус» коснулся палубы мягко — почти ласково, но тут же взвизгнул колёсами и загрохотал по железу, напоминая, что нежность эта кусачая.
Самолёт повело вправо — прямо на остров.
— Твою мать! — выдохнул Граббс, вжимаясь в кресло.
Лёха дал ногу, коротко и точно. Машина нехотя откликнулась, качнулась влево. Крыло пронеслось мимо надстройки в каких-то метрах — настолько близко, что казалось, можно было задеть рукой.
Он перестал дышать.
«Валрус» всё медленнее полз вперёд. Формально у него даже были тормоза. На деле Лёха боялся, что согнёт педали. Он загнал машину в лёгкое скольжение, вытягивая последние крохи сопротивления.
Впереди сверкало вечернее море. Палуба кончалась.
Двадцать метров. Может, меньше.
— Давай… — прошептал он.
И вдруг всё остановилось.
«Морж» замер, тяжело и окончательно, как будто решил, что дальше уже не поедет ни при каких обстоятельствах.
Сразу стало тихо.
Лёха щёлкнул тумблером, гася мотор.
Лёха сидел, не двигаясь, вцепившись в штурвал так, что побелели костяшки. Потом, с огромным трудом, разжал пальцы.
— Командир… Ну ты и муда-а-к! — подал голос Граббс, явив новое слово в своём лексиконе. «Мудак» в отношении Кокса он, правда, иногда употреблял и раньше. — И мы вместе с тобой те ещё придурки.
Палубная команда, человек двадцать или даже больше, в жилетах, с инструментом и тросами, облепила самолёт. Спасённые лётчики попрыгали за борт.
— Медика! Срочно! — крикнули сзади.
Лёха откинулся в кресле и прикрыл глаза. Где-то за бортом, совсем рядом, тяжело гудел «Арк Ройал», ветер весело ворвался в распахнутую форточку кабины. Пахло морем.
Середина июля 1940 года. Букингемский дворец, Лондон, Англия.
Приём шёл в одном из залов Букингемского дворца — не пышный, но подчёркнуто аккуратный, военного времени. Шампанского наливали немного, лица у гостей были уставшие, но выправка оставалась прежней, словно усталость тоже входила в устав и предписывалась к ношению с достоинством. Награды уже вручили, фотографы убрали вспышки, и разговоры перешли в ту стадию, где слова произносятся тише, а значат — больше.
Сэр Стэнли Брюс, верховный комиссар Австралии в Великобритании, дожидался правильного момента без спешки, как человек, привыкший к тому, что нужный момент всё равно придёт, если не мешать ему лишними движениями. Он случайно подошёл к королю, без суеты, почти незаметно — так подходят те, кому не требуется представляться.
Накануне через канцелярию к нему попала телеграмма из Канберры — от одного из членов Палаты представителей. Фамилия Кольтман ему ничего не сказала, но прилагаемая справка была составлена благожелательно: человек состоятельный, с репутацией устойчивой, не склонный ни к панике, ни к пустым жалобам. В тексте не было ни громких слов, ни требований — лишь сухое изложение фактов и осторожное замечание, что, по мнению отправителя, имеет место недоразумение, заслуживающее внимания.