После второй пинты благодарные слушатели охотно делились тем, о чём их, в общем-то, никто и не спрашивал.
Лёха был щедр. Он угощал, рассказывал, врал в меру и не очень, и в процессе этой милой беседы уже во втором пабе местные завсегдатаи, которые знали здесь всё и всех, просветили его:
— А русские, ты знаешь, за кого они будут? — спросил его какой-то пожилой клерк, уже на второй пинте. — Они тут, через дорогу, в «Хромой лошади» обедают. Каждый день. Как часы. Заходи — увидишь.
В третьем — просто показали пальцем.
— Вон те двое — советские. А тот, с газетой, наш — их сторожит.
Лёха кивнул, заказал ещё по кружке и решил, что дальше уже дело техники.
Самое сложное в этом оказалось — не напиться!
Четвертое июля 1940 года, Авианосец «Арк Рояль», Средиземное море между Ораном и Гибралтаром.
С трудом отплевавшись от такого воспитательного взлёта и получив знатного пинка в редан, экипаж во главе с лётчиком Коксом в кои-то веки решил действовать строго по инструкции.
— Ну что, Граббс! — отойдя от разбега по палубе авианосца, Лёха, глядя на расслабившегося Граббса, произнёс, — я смотрю, ты втянулся! К хорошему быстро привыкаешь, правда!
— Бесполезно говорить правду молодым, — оказалось, Граббс не любит катапульты, — это горькая, старая и морщинистая правда. Они не поверят. Они должны узнать это сами.
Лёха хмыкнул, бросил взгляд на приборы и приготовился слушать дальше, потому что по опыту знал: если Граббс начал про «молодых» и «правду», дальше обязательно будет про задницу, тупых пилотов и прочий идиотизм окружающего его мироустройства.
— А какая высота горы в Гибралтаре? — поинтересовался наш пилот.
— Тысяча четыреста футов.
«Около четырёхсот метров», — перевёл в разумные единицы Лёха.
Попытка набрать высоту ни к чему не привела. Было сумрачно, облака висели плотным одеялом, и нифига не видно, пришлось снова прижиматься к морю.
Их амфибия полезла под низкую облачность, и скоро летающая сковородка с крыльями под именем «Валрус» и номером L2303 была вынуждена снизиться до ста метров.
Но облака продолжали давить, и вскоре пришлось опуститься к самой воде, идти на бреющем, при видимости, которая позволяла хорошо различать разве что собственный пулемёт в носу.
Граббс, сидевший справа, вцепился в поручни и вполголоса комментировал происходящее с той степенью объективности, которая обычно свойственна штурманам, абсолютно уверенным, что они справятся гораздо лучше пилота.
— Левее пять, — сказал он, когда под крылом пронеслась какая-то особенно пенная гряда. — Так, а чёрт с ним, держи пока прямо. Кокс, ты вообще видишь, куда мы летим?
— Я хорошо вижу приборы, — ответил Лёха, хотя на самом деле видел только серую стену тумана и редкие всплески волн, которые сами выскакивали перед самым носом, будто хотели познакомиться поближе.
— Ты считай лучше, Магеллан проклятый. А то мы сейчас новую Африку откроем вместо Гибралтара.
Через час, где-то в районе Гибралтара, когда Граббс стал изрядно вертеться, периодически вылезая из стрелковой точки и пытаясь что-то рассмотреть в мутном окружении, Лёха стал подозревать, что местная версия Сусанина слегка потеряла счёт времени и направление.
И тут внезапно справа, буквально в нескольких метрах, из мглы вынырнула мачта, а за ней — серый корпус здоровенного корабля.
— О! — радостно проорал Граббс, провожая исчезающий в тумане корпус. — А вот и местная достопримечательность. Смотри, Кокс, лучшего штурмана нет во всём Роял Нэви! Точно вышли!
Лёха не ответил. Разворачиваться, искать аэродром и второй раз рисковать между эскадрой на рейде не хотелось, а вперёд лезть из-за облачности, опустившейся до самой воды, было бесполезно. Он решил посадить самолёт на воду — благо волнения не было, — переждать, пока прояснится, и надеяться, что их не собьют свои же, приняв за неопознанный объект.
— Приготовиться к приводнению, — отдал приказ Лёха и плавно отдал ручку от себя.
«Валрус» за пару секунд просел до двадцати метров, потом до десяти и, шипя и взбрызгивая, пробежался по воде, как неуклюжий утёнок, и наконец замер, покачиваясь на волнах.
— Поздравляю экипаж с… — пошутил Лёха.
— Сели, — эхом отозвался Граббс. — Теперь главное — не сесть на мель. И не поплыть. И не…
Он не договорил. Прямо перед носом, метрах в двадцати, из тумана медленно, величественно, как приговор, выплывала стена мола Гибралтарской крепости.
Лёха и Граббс смотрели на неё, не моргая. Хиггинс, который до этого момента сидел в хвосте и боялся дышать, наконец подал голос: