Усы разведчика приняли положение антенн, вытянувшись в стороны.
— Вы убили немецкого фельджандарма? Расскажите подробно.
— Троих, к сожалению. Пришлось стрелять. Я был один и только что приземлился на парашюте около Монтекорне, а они не проявили желания добровольно расстаться с таким ценным предметом.
Разведчик с некоторым удивлением выслушал историю, не забывая скрипеть пером.
— У вас в лётной книжке записано, что вы сбили три немецких самолёта.
— В этой Франции такой бардак, а уж под конец и подавно — разве всех успеют вписать?
Офицер поднял взгляд медленно, как человек, который проверяет, шутят с ним или нет.
— Вы сбили больше трёх самолётов противника?
Удивление не выплеснулось. Оно медленно наливалось на его лицо снизу вверх.
Лёха почувствовал, что лучше притормозить, и аккуратно постарался съехать с темы.
— Наверное… Разве всех упомнишь.
Перо снова остановилось.
— В лётной книжке указано, что вы пилотировали «Кёртис» и «Девуатин». А на пляж вы приземлились на двухмоторном бомбардировщике DB-7, тоже американского производства. Когда вы освоили эту машину?
Лёха чуть пожал плечами.
— Да чего там осваивать. Они все одинаковые. Ну два пропеллера, и маневрирует хуже. Зато штурмана дали — не надо самому ориентироваться.
Офицер откинулся на спинку стула. Посмотрел в потолок. Потом снова взялся за бумаги.
— У вас указано, что вы награждены la Médaille militaire — Военной медалью. За что?
Лёха почесал затылок.
— Это недоразумение, конечно. Меня следовало бы наказать. Мы проводили показательный бой с вашими истребителями и не загрузили боекомплект. А тут немцы. Пришлось немного таранить их самолёт. На глазах у начальства.
Перо замерло в воздухе на мгновение и снова продолжило свой бег по бумаге.
— При личном осмотре в перечне указан ещё орден Почётного легиона. Это ваш? Он не вписан в ваше удостоверение.
Лёха молча вынул орден — пятиконечную звезду с раздвоенными концами — и положил на стол. Эмаль блеснула в свете лампы.
— Дней пять назад дали. Уронил немецкий бомбардировщик в Сену. И опять же, таранить пришлось, у этих американских бомбардировщиков нет пулемётов спереди, представляете!
Офицер несколько секунд смотрел на орден, потом перевёл взгляд на Лёху, явно прикидывая, как это записать.
И песня поехала дальше. Уже под конец третьего часа безопасник вдруг спросил Лёху:
— Кто-то из британцев может подтвердить вашу личность, лейтенант? Вы кого-то тут знаете?
Лёха немного подумал, потом вздохнул, как человек, которому сейчас опять никто не поверит.
— Ваш вице-маршал авиации Плейфэр, сэр. Но тут какой момент. Я-то его хорошо знаю, а вот захочет ли он меня вспомнить, я не уверен.
Перо посетило чернильницу и на полпути к листу остановилось окончательно.
— Вы знакомы с сэром Плейфэром?
— Понимаете, вы до сих пор летаете этим идиотским построением «вик» имени маршала Даунинга. Я поспорил с Плейфэром в Реймсе — заключили пари, что мы парой «Кертисов» вынесем его тройку «Харрикейнов». Ну… и… вынесли. Он проиграл мне ящик шампанского и до сих пор не отдал. Зажал.
Пауза растянулась, как жвачка под колесом автомобиля. Особист громко сглотнул.
— Может быть, ещё кто-нибудь? Не хотелось бы беспокоить вице-маршала по таким пустякам.
Лёха снова задумался, и на лице его появилось выражение человека, которому лучше бы промолчать.
— Ну вот есть ещё Уинстон Черчилль. Но тут обратная ситуация — тут уже я торчу ему котелок. В смысле шляпу.
Офицер уставился на Лёху, как на какое-то диковинное животное.
— Простите, наш премьер-министр?
— Ну да. Его шляпу сдуло моими винтами. Теперь придётся покупать ему новую. Не знаете, сколько примерно стоит приличный котелок?
В комнате стало тихо. За окном взревел мотор самолёта.
Разведчик долго смотрел на него. Потом аккуратно сложил листы в папочку и устроил её ровно с краем стола.
— Лейтенант Кокс… благодарю вас за крайне содержательную беседу.
Лёха кивнул, улыбаясь.
— Вы обращайтесь!
03 июня 1940 года. Аэродром Манстон ВВС Великобритании, побережье Кента, Англия.
Флайт-лейтенант Артур Уэллс аккуратно закрыл папку. Она уже заметно распухла — несколько десятков страниц, исписанных ровным почерком, с уточнениями, поправками и вопросительными знаками на полях. Жизнь некоего Алекса Кокса упрямо лезла изо всех щелей и не желала укладываться в привычные рамки.
Его не покидало ощущение какого-то сюрреализма. Цирка. Фарса. Дурдома — как угодно.
Так не бывает.