— Не пора ли тебе освежиться, — пробормотал Граббс без особой злобы.
Он перехватил пленника поудобнее, развернулся и, не утруждая себя лишними церемониями, одним движением отправил его через борт. Тело коротко шлёпнуло о воду, подняв брызги, и исчезло за кормой, оставив после себя только круги на поверхности.
Молодой итальянец с ножом бросился вперёд, целясь туда, где лежал командир. В его глазах была та смесь ужаса и решимости, которая делает человека опасным, даже если он вчера просто вязал узлы и трескал макароны.
Хиггинс стоял шагах в десяти. У пулемёта. И он рывком развернул адскую машинку и нажал гашетку.
Очередь вышла короткая. Но с десяти метров. Для двенадцати и семь десятых миллиметра это можно считать в упор.
Три пули. Первая вошла в грудь, вторая — в живот, третья ушла куда-то в сторону головы. Они сделали своё дело так, как это умеют делать только крупнокалиберные пули. То, что было человеком, перестало им быть сразу и безвозвратно. Мгновенно. Без крика, без паузы, без того драматического замедления, которое показывают в кино. Просто — была фигура, и вдруг её не стало. Точнее, она стала чем-то другим. Чем-то, что не имеет формы, не имеет смысла, не имеет ничего общего с тем парнем, который секунду назад махал тут здоровенным ножом.
Это нечто снесло в секунду за борт.
Хиггинс застыл. Пулемёт в его руках дрожал мелкой, нервной дрожью. Он смотрел, и его лицо приобрело подозрительный оттенок.
Он выпустил пулемёт, повернулся к борту.
И его вывернуло. Долго. Так, что желудок, казалось, пытался покинуть тело через рот, чтобы больше никогда не участвовать в таких сценах.
Граббс постоял секунду, глядя на происходящее, потом отряхнул руки, словно избавляясь от лишнего груза, и повернулся обратно к Хиггинсу.
Он посмотрел на Хиггинса, и его лицо пыталось изобразить бодрость, но бодрость никак не лезла в то выражение, с которым обычно смотрят на последствия работы крупнокалиберного пулемёта в кокпите кораблика.
— Ничего, — сказал Граббс голосом, который ломался где-то на середине. — Ничего, Хиггинс. Ты… это… Он бы его зарезал. Вон ножище. Ты спас командира. Ты красавец, салага…
Хиггинса вырвало снова.
Кокс, шатаясь, поднялся. Висок был залит кровью, на щеке красная дорожка, но рана оказалась царапиной — ещё полсантиметра в сторону, и разговор был бы другим. Он подошёл к Хиггинсу, молча оттащил его от пулемёта.
Потом положил руку на плечо стрелка, который сейчас больше походил на человека, которого только что вытащили из воды после долгого пребывания под ней.
— Спасибо, — сказал Кокс коротко. — Буду обязан.
Хиггинс кивнул, не поднимая головы.
— Ну что, — сказал Граббс, оглядывая поле боя. — День оказался продуктивным. Как насчёт по полглотка?
— Граббс! Вчера же всё допили, — удивлённо произнёс Кокс, подозрительно уставившись на штурмана.
— Да чего тут пить-то, так, прочистить горло итальянской бурдой! — Граббс вытащил из-под каната бутылку с плескавшимся внутри содержимым подозрительно жёлтого цвета.
— Ослиная моча? — Кокс принюхался и, видимо, удовлетворённый запахом, сделал приличный глоток из горла.
— Только для ценителей подобной терапии! — нервно заржал Граббс, пытаясь спасти бутыль из лап командира. — Вполне приличное лимончелло!
Хиггинсу влили почти насильно.
10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.
Кокс сначала даже не понял, что именно его зацепило. Всё вроде бы шло своим чередом — ветер слегка отошёл, и, приведя люгер остро к ветру, они взяли курс прямо на Мальту, по крайней мере так утверждал Граббс. На палубе, у мачты, Граббс с Хиггинсом, забыв про всё на свете, склонились над каким-то обрывком бумаги и с ожесточением считали какие-то дроби.
Заинтересовавшись, Кокс сильно расширил свои познания в адмиралтейском призовом праве, и они уже дошли до королевских отчислений и до долей экипажа, когда Хиггинс вдруг замер, поднял голову и, щурясь в сторону горизонта, резко выпрямился.
Мальту они увидели миль за двадцать. Сначала просто намёк, сероватая дымка там, где вода должна была встречаться с небом, но Хиггинс, глядевший вперёд с видом человека, который уже трижды обманут и в четвёртый раз сомневается, вдруг выдохнул:
— Земля. Чтоб мне провалиться, земля.
Граббс привстал на планшире, вгляделся и молча кивнул. Кокс ничего не сказал — честно говоря, глаза слезились от бликов, и он нифига не видел, но капитану не пристало сознаваться, и он согласно кивнул.
Ветер всё так же дул с юго-запада и не слишком удачно. Они дотянули и набили грот практически до звона, и теперь паруса стояли на правом борту, но их люгер всё-таки не вырезался на Мальту.