У меня подгибаются колени. Я прислоняюсь к холодной стене, пытаясь перевести дух.
— То есть... мы в ловушке? — в интонации слышна дрожь. — И мы не можем выйти? Вообще?
Он смотрит на меня, и вдруг его взгляд меняется, в нём появляется что-то хищное, решительное. Он делает шаг ко мне.
— Не выйти, — подтверждает. Костяшками касается моей скулы, смахивая след от слезы. Прикосновение неожиданно нежное, и от него по всему телу разливается тепло. — Будем играть. Но по-моему.
Рука Макара ползёт ниже, большим пальцем проводит по линии моего подбородка. Моё дыхание срывается. В бездонных глазах читается не только гнев, но и задор. И что-то ещё... тёмное, притягательное.
— Он хочет шоу? — Макар наклоняется ко мне, лоб парня почти касается моего. Его дыхание горячим облаком обжигает мои губы. — Значит, получит. Но мы сыграем не в его игру, мы будем играть в нашу.
Назаров не ждет ответа. Его губы на мгновение касаются моей кожи у виска. Быстрый, обжигающий поцелуй-искра. Потом поворачивается и направляет луч фонаря туда, откуда доносился этот мерзкий звук.
— Идём, малыш! Пора найти, кто там так противно скребёт. И заткнуть его нахрен.
Сильная рука находит мою, и это придает сил. Смелость разливается в моей груди. С Макаром ничего не страшно. С ним в самую темноту. Странное чувство, но оно мне безумно нравится.
Мы идём на звук. Он становится громче. Доносится из-за угла. Макар идёт впереди, его тело напряженный массивный щит.
За углом — никого. Только старая, плюшевая игрушка. Заводной медвежонок. Сидит, прислонившись к стене. Одна его лапа — огромные, блестящие ножницы. Он монотонно, раз за разом, проходится ими о точильный камень, встроенный в живот.
Из полуоткрытого рта игрушечного зверя раздаётся тот самый записанный, жуткий детский смех.
Картина такая нелепая и в то же время жуткая, что у меня вырывается что-то среднее между всхлипом и истерическим смешком.
— Ну конечно, — говорю, и мой голос всё ещё вибрирует, но уже не только от страха. — Куда же без плюшевого маньяка.
Макар фыркает. Слегка наклоняется, и его плечо касается моего. Тепло, твёрдо.
— Милый, правда? Прямо как у меня в детской.
Он берёт медвежонка. Тот продолжает скрежетать ножницами у него в руках. Макар грубо отрывает ему голову. Смех обрывается на полуслове. Из шеи торчат провода и шестерёнки.
— Гораздо лучше, — удовлетворенно цедит.
Среди набивки в теле медведя он находит очередной ключ, на этот раз чёрный, похожий на обгоревшую кость. И записку.
«Смелость похвальна. Но хватит ли её, чтобы спуститься в моё подземное царство? Там, где стираются грани между игрой и реальностью. Ищите спуск за потайной дверью. Тот, кто хранит мудрость, укажет путь».
Назаров комкает записку в кулаке. Его лицо становится каменным.
— Подвал. Конечно, он хочет загнать нас в подвал.
Макар поворачивается ко мне, и взгляд его становится тяжёлым, изучающим.
— Ты готова к этому, Лена? — снова называет меня по имени, и от этого нутро скручивается. — Там, внизу, будет не понарошку.
Я глотаю комок в горле. Страх никуда не делся. Он холодным камнем лежит в животе. Но я вижу его руку, всё ещё сжатую в кулак. Вижу ярость в красивых глазах, направленную не на меня, а на того, кто устроил этот кошмар.
Я выпрямляюсь и забираю у него из рук ключ-кость. Мои пальцы ненадолго задерживаются на его ладони.
— А у нас есть выбор, Голиаф? — спрашиваю, и в голосе проскальзывает моя привычная язвительность. — Веди. Только если нас там ждёт монстр, я тебя скормлю ему. Такого гиганта долго лопать будет, как раз успею ноги унести.
Уголки его губ дёргаются в улыбке. В лёгкой, но всё же в улыбке. Он снова берёт меня за руку, но на этот раз наши пальцы переплетаются. Крепко. Намеренно.
— Договорились, малыш. Пошли. Найдём эту потайную дверь и закончим это.
И мы идём обратно в библиотеку, в логово невидимого врага. Навстречу тому, что он для нас приготовил. И рука Макара в моей руке кажется уже не просто опорой, а обещанием — вместе и до конца.
Глава 7
Макар
Дьявол побери, этот дом начинает действовать мне на нервы. И не столько скрипучими полами и жуткими записками, сколько тем, что Лена не перестает болтать ни на секунду. Словно её завели, как того дурацкого медвежонка с ножницами, и не могут остановить.