И ещё красота
Дорогая, не перестану тебя благодарить за такой замечательной подарок. Спасибо тысячу раз.
Глава 10
Лена
Темнота в подвале ощущается уже не просто отсутствием света, а чем-то живым, плотным и душным. Она впитывает звуки, запахи, мысли. И каждый наш шаг по сырому бетону отдаётся эхом, будто за нами крадется кто-то большой и невидимый.
Я иду за Макаром, вцепившись в его куртку. Мои пальцы уже затекли, но не в силах заставить себя разжать их. Он ведёт нас, его фонарь выхватывает из мрака груду старой мебели, покрытую толстым слоем пыли. Воздух пахнет сыростью и… чем-то ещё. Сладковатым и приторным. Как переспевшие яблоки.
— Замок века, не меньше, — Назаров внезапно останавливается перед деревянной, массивной, обитой железом дверью. Он проводит пальцем по ржавой поверхности, оставляя чёткую полосу. — Интересно, что Кирилл такого ценного тут хранит? Свою коллекцию кукол-убийц?
— Очень смешно, — бормочу я, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать этот странный запах. — Может, просто повернём назад? Скажем, что не нашли ключ. Сыграем в невинные жертвы.
Он поворачивается ко мне, и чёрные глаза сверкают в полумраке, а на губах играет та самая ухмылка, что сводит меня с ума. От которой по моей коже бегут предательские приятные мурашки.
— Что, Ледышка, испугалась? — наклоняется ко мне, и его дыхание тёплой волной касается моего лба. — Я думал, ты любишь ужастики.
— Я люблю смотреть их по телевизору, под мягким пледом и с попкорном! — ворчу. — А не лазить по подвалу какого-то психопата!
Назаров смеётся, и его смех откликается теплом у меня на сердце.
— Ну, теперь будет что рассказать внукам. Если, конечно, выберемся отсюда живыми.
Снова поворачивается к двери и начинает её толкать. Дерево скрипит, железо воет, но створка понемногу поддается.
— Помоги, храбрая моя, — бросает мне через плечо. — Пригодится вся твоя сила, накопленная для ударов по моему самолюбию.
Я фыркаю, но прислоняюсь к холодной, шершавой поверхности рядом с ним. Толкаю изо всех сил. От напряжения в висках стучит.
— Ты… вообще… знаешь… что мы ищем? — выдавливаю между усилиями.
— Что-нибудь очень страшное и очень дорогое, — он делает последний толчок, и дверь со скрипом поддается. Мы вваливаемся в следующее помещение. — Чтобы было что потом предъявить брату в счёт морального ущерба.
Мы останавливаемся на пороге, переводя дух. Макар поднимает фонарь и включает.
Комната маленькая, заставленная стеллажами. Но это не книги. На полках аккуратно расставлены… игрушки. Старые, но чистые. Плюшевые зайцы с оторванными ушами, машинки с облупившейся краской, куклы без рук. Они смотрят на нас десятками стеклянных зрачков.
И этот сладкий, приторный запах здесь гораздо сильнее.
— О, — тихо говорю я. — Это жутковато.
Макар не отвечает. Он замер, смотрит на одну из полок. Его лицо стало каменным, напряженным.
— Голиаф? — осторожно касаюсь его предплечья.
Он вздрагивает, словно очнувшись.
— Ничего. Просто… детский сад какой-то.
Но это не «ничего». Я не слепая, вижу, как сжались его челюсти, как напряглись мышцы на шее. Он узнал что-то здесь.
Подхожу к полке, которая привлекла внимание Назарова. Среди игрушек стоит маленькая, потрёпанная фотография в простой рамке. Двое мальчишек. Один — помладше, точь-в-точь юный Макар. Второй — на пару лет старше, с более мягкими чертами лица. Они обнимаются, улыбаются в объектив. Они кажутся такими счастливыми.
На обороте фото неровным детским почерком выведено: «Кирилл и Макар. Лучшие братья на свете».
Сердце сдавливает тисками. Вот оно. То самое «до того, как все сломалось».
— Макар… — я поворачиваюсь к нему.
Он делает вид, что изучает другую полку.
— Не надо, Лена. Не сейчас.
Голос грубый. Он ранен. И я вдруг понимаю, что вся его наглая, мажорская броня — всего лишь щит. От этого. От этой боли.
Я подхожу к нему сзади и осторожно обнимаю, прижимаясь щекой к его спине. Он вздрагивает.
— Ладно, — шепчу ему в куртку. — Просто знай, что я рядом.
Назаров медленно поворачивается ко мне. Его руки опускаются на мои плечи, большие и тёплые. Смотрит на меня, и в его бездонных омутах нет ни ухмылки, ни насмешки. Только усталость и какая-то детская растерянность.
— Он не всегда был таким, — тихо говорит. — Раньше он… он защищал меня. От всех. От всего.
— Что случилось? — очень переживаю за него.