Лена вздрагивает рядом, её рука рефлекторно сжимает мою. Она кажется маленькой и хрупкой в моей ладони. Но такой чертовски сильной. Без догадки Колесниковой о стеллажах мы бы сейчас были мокрыми и воняли той мерзкой жидкостью.
— Приглашение, говоришь? — в огромных глазах моей Ледышки читается не страх, а то же самое, что кипит во мне — запал и непоколебимость. — Надеюсь, дресс-код не строгий. Я вся в пыли и в… чём-то ещё.
Не могу сдержать ухмылку. Лена вся перемазана, волосы растрепаны, на щеке тёмное пятно непонятного происхождения. И она прекрасна. До невозможности. До бешеного стука в груди.
— Ты выглядишь как после апокалипсиса, — провожу костяшкой пальца по нежной грязной щеке. — И мне нравится.
Колесникова закатывает глаза, но краска заливает милое лицо.
— Ты тоже выглядишь как… как мажор, попавший под поезд. Но тебе тоже идёт.
Мы поднимаемся по лестнице, всё так же держась за руки. Её ладошка — живая точка в этом мёртвом доме. Каждый раз, когда наши плечи случайно соприкасаются, по телу проходит волна жара.
Каждый янтарный взгляд, полный то упрямства, то внезапной нежности, лишает рассудка. Я хочу разобраться с Кириллом, вытащить её отсюда, а потом… Потом долго, медленно, глубоко целовать. И без всяких проклятых домов.
Звук инструмента доносится снова, громче, настойчивее. Он ведёт нас по коридору на второй этаж, к закрытой двери в самом конце. Из-под неё струится слабый пульсирующий свет — то красный, то синий, как на сцене.
— Ну что, посмотрим концерт? — я останавливаюсь и поворачиваю голову, чтобы видеть её красивую мордашку.
— А есть выбор? — она пожимает плечами, но пальцами сильнее обхватывает мою ладонь.
— Всегда есть выбор. Остаться здесь… или пойти со мной.
Смотрит на меня, и во взгляде Лены нет ни тени сомнения.
— Я уже сделала свой выбор, Назаров. Когда прыгала с тобой через ту вонючую жижу.
Эти её слова бьют прямо в солнечное сплетение, вышибая весь воздух из лёгких. И прежде чем успеваю понять, наклоняюсь и целую её. Не сдерживаясь. Без раздумий. Жадно, как будто она глоток воды в пустыне.
Колесникова отвечает сразу, с той же отчаянной страстью, горячо, приникая ко мне всем телом. И мир перестаёт существовать. Остаётся только она — беловолосая заучка, которая не спросив разрешения пробралась в сердце.
Мы разрываемся только тогда, когда раздаётся очередной мерзкий звук. Лена тяжело дышит, глаза блестят.
— Это… для храбрости, — выдыхаю я, проводя пальцем по её нижней губе.
— Нашёл предлог, — Ледышка пытается хмуриться, но у неё не получается. — Я не против.
Толкаю дверь. Она со скрипом поддаётся.
Мы замираем на пороге. Комната — кабинет. Огромный, с дубовым столом, кожаными креслами и стенами, резными старинными шкафами. Но сейчас это сцена.
В центре, в луче прожектора, стоит Кирилл. Не призрак. Не голограмма. Настоящий. В тёмном костюме, с виолончелью в руках. Он доигрывает, и звук замирает в воздухе.
— Братец, — опускает инструмент на пол и улыбается. Улыбка у него — точная копия моей, только кривая, ядовитая. — Наконец-то. А я уже начал волноваться, что вы утонули.
Я заслоняю собой Лену.
— Шоу окончено, Кирилл. Хватит!
— Окончено? — брат поднимает бровь. — Оно закончится, когда я так решу. Ты видел мой музей. Прочитал мой дневник. Теперь — кульминация. Исповедь.
— Мне не нужна твоя исповедь, — рычу.
Колесникова кладёт руку мне на спину, и её прикосновение действует как якорь, не давая сорваться.
— Но ей-то нужна, — он указывает на Лену. — Правда ведь, милая? Хочешь узнать, какой монстр твой принц?
— Он не монстр, — тихо, но чётко говорит она. Её голос не дрожит. — А ты просто очень несчастный человек.
Кирилл застывает. Его улыбка сползает с лица, оставляя лишь усталую маску.
— Остро. Больно. Прямо в цель.
Брат медленно подходит к столу. Берёт старую фотографию в рамке. На заднем фоне наш сгоревший дом. И мы с ним улыбающиеся, ведь выбрались живые.
— Помнишь, Макар? Тот самый день. Когда папа сказал, что ты — герой. Что ты спас меня из огня. — Он поворачивается к нам. Его глаза пустые. — А знаешь, почему там начался пожар?
Ледяная тяжесть опускается мне в желудок. Я чувствую, как Лена прижимается ко мне.
— Почему? — срывается у меня.
— Потому что я его устроил, — говорит без эмоций. — Хотел, чтобы мама с папой обратили на меня внимание. Хоть ненадолго. Но все пошло не по плану. Огонь вышел из-под контроля. И ты… ты вломился внутрь и вытащил меня. Ты стал героем. А я… — он делает паузу, — я стал тем, кого нужно жалеть. Тенью в собственном доме.