Стоим, тяжело дыша, не глядя друг на друга. На щеке Его Величества царапина. Видимо, поранился, когда мы упали. Он проводит языком по губам, и я мгновенно вспоминаю, как наши губы почти соприкоснулись. Касания не было, но не покидает ощущение, будто это случилось.
Назаров первым нарушает молчание.
— Так... Ключ. Мы искали ключ. А нашли... э-э-э... приключения.
— Да, — говорю, всё ещё не в силах вымолвить что-то более умное.
Он проводит рукой по волосам.
— Ладно. Команда «выжившие и немножко помятые» продолжает свой путь. Только в следующий раз, малыш, давай без привлечения внимания местных?
Вижу в его глазах то же смятение, что чувствую сама.
— Никаких обещаний, Голиаф. Никаких обещаний.
Назаров хмыкает, поднимает фонарь с пола, и мы движемся дальше по коридору. Но на этот раз он не отпускает мою руку.
Пополняем нашу галерею
За ручку держит :-)
Глава 5
Макар
Её пальцы ледяные, такие маленькие и хрупкие в моей руке, что я ловлю себя на мысли: стоит отпустить, и она исчезнет, растворится в этой тьме, и я останусь один.
Чувствую каждый сустав, каждый подрагивающий нерв, и от этого внутри почему-то становится тревожнее. Что-то предчувствую.
После того, что было между нами, после той липкой темноты, держать её руку — всё равно что хвататься за спасательный круг посреди шторма. Может, это глупо, может, я выгляжу жалко, но продолжаю держаться за неё, будто от этого зависит моя жизнь.
Луч фонаря скользит по стене и вдруг выхватывает нечто пугающее. Сначала просто чёрный след, неровная линия, но стоит приглядеться, и кровь стынет в жилах. Стрела. Толстая, размашистая, будто нарочно оставленная, чтобы её заметили. А рядом надпись. Кривые буквы, нацарапанные с остервенением. Они смотрят на меня, как вызов, и сердце на миг сбивается с ритма.
ОН ЗДЕСЬ. БЕГИТЕ!
Дурацкая шутка. Должна быть дурацкой шуткой. Но краска уже успела высохнуть. И почерк... Чёрт! Потрёпанные, угловатые буквы. Я узнаю этот почерк из тысячи. Даже после всех этих лет.
— Шутка, — выдавливаю, не узнавая собственный голос. Я отпускаю руку Колесниковой и проверяю надпись. Сухая. Значит, сделали не сейчас. Значит, кто-то был здесь до нас. Кто-то тщательно подготовился.
Ледышка смотрит на меня. Красивые глаза увеличены — два огромных янтарных диска в обрамлении белых прядей. Она напугана. По-настоящему. И мне вдруг дико хочется стать между ней и всем этим дерьмом.
— Макар? — её шёпот едва слышен.
Шутки кончились.
— Это не Артём, — говорю я тихо, чтобы только она услышала. — И не кто-то из наших.
— Почему ты так уверен?
Потому что я видел эти каракули сто раз. Потому что этот почерк принадлежит единственному человеку, кто мог бы придумать такое идиотское, пафосное и по-настоящему жуткое мракобесие. Моему старшему брату. Который должен быть за семь тысяч километров отсюда. И который обожает подобные театральные жесты.
Но я не говорю этого вслух. Вместо этого снова хватаю ладошку Лены — крепче, решительнее, и тяну прочь от этой стены.
— Мы уходим. Сейчас же!
— Но... Катя? Ключи? — она пытается упираться, оглядывается.
— Любимова, надеюсь, уже на улице. А с ключами и проклятиями разберёмся потом, — отрезаю я.
Мне плевать на ключи. Плевать на эту дурацкую игру. Внезапно стало плевать на всё, кроме того, чтобы вытащить её отсюда целой и невредимой.
— Но…
И внезапно до нас доносится этот звук. Тихий, мерный скрежет. Прямо за стеной.
Я застываю, заставляя замолчать и Колесникову. Лязг стихает.
Тишина. Только наше дыхание. Её — частое, прерывистое. Моё — ровное, но чертовски громкое в этой давящей тишине.
Я медленно поворачиваю голову, встречаюсь с медовым взглядом. В этой необыкновенной глубине чистый, нефильтрованный страх. И доверие. Полное, безрассудное доверие ко мне. Дьявол!
— Лена, — произношу её имя, и оно кажется странно тяжелым на языке. — Мы сейчас быстро пойдём к выходу. И не оглядываемся. Поняла?
Не жду ответа. Мои пальцы сжимают хрупкую руку Ледышки ещё сильнее, я делаю шаг назад, и...
Скрежет возобновляется. Громче. Настойчивее. Злее. И над ним другой звук. Тонкий, пронизывающий до мозга костей.
Детский смех.