Первый председатель Ламуаньон заранее знал обо всем, что скажет мэтр Нивель. Председатели Новион и Мем не слушали его, поскольку приближалось время ужина. Маркиза непринужденно обмахивалась, рассеянно наблюдая за ползшим по деревянной панели паучищем: «Паук ввечеру - надежда поутру. Глядишь, и помилуют».
Изо всех сил пытаясь доказать, что у его подзащитной не было ни малейших мотивов для покушения на жизнь своих близких, мэтр Нивель неуклюже умолчал о главной побудительной причине, связанной с наследством. Далее он опроверг доказательство вины, каковым служила для судей конфискованная в Льеже исповедь.
— Последнее доказательство касается документа, обнаруженного среди вещей мадам де Бренвилье и содержащего ее религиозную исповедь, которую, как ни странно, обвинители предложили прочитать судьям, хотя божественные и человеческие законы освящают сей документ печатью тайны, требующей соблюдения наивысшей секретности...
После чего мэтр Нивель процитировал отцов церкви и пару статей канонического права. В завершение своей речи он обратился к гражданскому истцу, чью роль «с крайним исступлением» играла мадам д’Обре, и пригрозил ей жупелом скандала. Защитник немного опоздал: к тому времени скандал уже успел достичь своей кульминации. Несмотря на репутацию талантливого адвоката, мэтр Нивель допустил множество промахов, но, тем не менее, способствовал повороту в общественном мнении, которое к концу процесса склонилось в пользу Мари-Мадлен. Впрочем, она так и не переменила своей тактики упорного отпирательства. Не уступая ни пяди, маркиза упрямо стояла на своем и ранним утром 15 июля предстала перед судом в последний раз.
— Это ваша исповедь, мадам?
— Не понимаю, о чем вы спрашиваете.
— Я задаю очень простой вопрос: это вы написали данный документ?
Мари-Мадлен на пару секунд задумалась.
— Я и впрямь узнаю свой почерк, - наконец сказала она холодно и лукаво.
— Именно это я и хотел услышать.
— Я писала в горячке. Сотню раз уже повторяла.
Во время трехчасовых прений Мари-Мадлен, как и прежде, все отрицала. Затем, желая припереть ее наконец к стенке, судьи перешли на лицемерный тон:
«Господин первый председатель напомнил о мучительной болезни ее отца, ее нынешнем затруднительном положении и о том, что это, возможно, последнее ее слово. Он призвал ее серьезно задуматься над своим дурным поведением, навлекшим упреки родни и даже тех, кто вместе с нею коснел в разврате...»
Проливая крокодиловы слезы, судьи растолковали, что самым тяжким из ее ужасающих преступлений было вовсе не отравление отца и братьев, а желание отравиться самой. Маркизу промытарили еще полчаса, но она больше ничего не говорила, а только вежливо слушала.
***
— Разумеется, я вас оцениваю, однако не осуждаю, - говорит Таня Захарова, наливая бледно-зеленый русский чай - успокаивающую и загадочным образом тонизирующую горячую влагу. - Сама не знаю, как бы я отреагировала на вашем месте - что бы чувствовала., о чем думала... К тому же явления вечно ускользают от нашей трактовки, не так ли?
— X. - невероятно добрый человек. X. говорит, что нетерпеливость - слишком человеческое, слишком естественное качество.
— Но отчаяние... Отчаяние X. и ваше... Вспомнила! У меня есть для вас чрезвычайно любопытная колода таро, погодите...
Она с громким шелестом встает, скрипя половицами, пересекает комнату и выдвигает переполненные ящики. У стены по-прежнему стоит полотно сэра Питера Лели: слегка набеленная красавица с высоким поясом из миндального газа изображает Ириду, лучи света скользят по глянцевитому атласу пышных рукавов, отливающих блеском искусственного жемчуга.
Таня кладет у самовара колоду пестрых, грубо нарисованных фламандских карт. Хемлок рассеянно, наобум вытягивает одну, и это оказывается Смерть.
— Ох! - восклицает Таня.
Но Хемлок так просто не пронять. Даже в детстве она считала людей марионетками, способными внезапно рухнуть посреди представления с механическим грохотом. Она не раз видела, как эти куклы резко падали: вот что называлось «смертью». В темной комнате лежала мать, и над нею жужжала неуместная летняя муха - быть может, далекий генетический потомок той, что залетела сюда в день родов, привлеченная мясным смрадом, и, воз-можно, далеким майским утром отложила в шторах яйца?.. Застрявший в стремени, растерзанный дед подскакивал на кочках, разбрызгивая мозги по плечам. Одна картинка за другой - обильная пища для детских размышлений. Никогда не бывает слишком рано. В Древнем Египте человек готовился к смерти с самого рождения и очень скоро узнавал, что если произнести имя усопшего, тот на пару секунд воскреснет.