Воздух быстро прогревался, но ночной холод все ещё жалил меня сквозь тонкую зеленую материю. Гора Гуммат отливала желтизной. Тяжёлые белые облака воротником опускались на вершину и склоны горы. Я сидел в своей комнате, готовясь к очередной встрече с Атти. В мыслях я уговаривал себя: нельзя жить прошлым, это меня погубит. Покойники — моё проклятие, это они выгнали меня из дома. Свиньи служили своего рода протестом: таким образом я выразил своё отношение к жизни — как к свинье. Нужно подумать, как жить дальше. Прежде всего — отучить Лили от шантажа и вывести любовь на верную дорогу. Потому что, если по большому счёту, нам с Лили капитально повезло. Однако при чем тут лев? Каким образом хищник может помочь мне в окончательном анализе — пусть даже на нем благословение Божие? Все мы рождаемся на свет с благословением Божиим, но оно испаряется вместе с детством. А потом приходится лезть вон из кожи, чтобы осуществить «проект номер два» — вернуть его обратно. К сожалению, я не мог поделиться этими мыслями с королём: он слишком зациклился на львах. Я ещё не встречал столь самозабвенного увлечения. И слишком любил его, чтобы отказаться участвовать в эксперименте. В каком-то смысле Дахфу был могуч, как лев, но откуда видно, что это — влияние львов? Скорее Ламарка. У нас в колледже над Ламарком потешались до колик в животе. Один преподаватель назвал его взгляды «буржуазной идеей автономии человеческого сознания». Все мы были отпрысками богатых семей, и тем не менее хохотали до упаду. Вот она, думал я, охваченный тоской по Ромилайу, — расплата за дурацкие, необдуманные поступки. Если я пытался застрелить кота, взрывал лягушек и, не представляя себе последствий, поднимал Мумму, почему бы теперь не встать на четвереньки и не имитировать львиное рычание? Конечно, вместо всего этого я мог бы изучать «грун ту молани» под руководством Виллатале. Но я никогда не пожалею о своих отношениях с Дахфу. Я пошёл бы и не на такие жертвы, чтобы сохранить его дружбу.
Так я сидел в своей комнате и размышлял, когда вошла Тату в итальянской пилотке. Я решил, что она собирается, как обычно, проводить меня в камеру со львицей, и с трудом поднялся. Но она где словами, где жестами дала понять, чтобы я оставался на месте и ждал короля. Он вот-вот придёт.
— А в чем, собственно, дело?
Но никто не мог ничего объяснить. Так что я решил пока привести себя в порядок. Вынужденное лазанье на карачках не слишком располагало к соблюдению правил личной гигиены; я отрастил бороду. Тем не менее, сходил к цистерне с водой, умыл лицо, вымыл шею и уши и сел на крыльце сушиться на солнышке.
Снова пришла Тату и повела меня во внутренний двор, где, качаясь в гамаке под большим шёлковым зонтом, ждал король. Он держал в руке бархатную шляпу и рассеянно поигрывал ею, а при моем появлении нахлобучил её на вздёрнутые кверху колени и раздвинул в улыбке мясистые губы.
— Полагаю, вы уже догадались, какой сегодня день?
— Ну…
— Да-да, тот самый. День льва.
— Вот как?
— Молодой лев съел приманку. Судя по описанию, это Гмило.
— Здорово! — откликнулся я. — Наконец-то вы сможете воссоединиться с дорогим родственником! Могу только позавидовать.
— А что, Хендерсон, — сказал король потирая руки, — вы верите в бессмертие души?
— На свете немало душ, которые ни за что не захотели бы повторить свой земной путь.
— Правда? А для меня, Хендерсон, дорогой друг, это — величайшее событие.
— Жалко, что я раньше не знал, а то не отправил бы Ромилайу в Бавентай с письмом для моей жены. Нельзя ли послать гонца, перехватить его?
Король не ответил на мой вопрос. Что ему, в его звёздный день, до какого-то Ромилайу?
— Вы отправитесь со мной в «гопо», — заявил он, и я, даже не зная, о чем речь, тотчас согласился.
Принесли мои собственные зонт и гамак.
— Мы что, отправляемся на захват льва на носилках?
— Только до буша. Дальше пойдём пешком.
Я с трудом забрался в гамак Сунго. Походило на то, что мы собираемся брать льва голыми руками. Того самого льва, который только что сожрал старого быка и теперь преспокойно дрыхнул в зарослях.
Вокруг нас суетились бритоголовые женщины. Они заметно нервничали. Собралась толпа зевак — все было почти так же, как в День дождя: барабаны, горнисты, размалёванные тела, украшения из ракушек и перьев. Горны были длиной не меньше фута и вместе с трещотками производили страшный шум. У амазонок, когда они поднимали мои носилки, тряслись руки. Среди зрителей я увидел Хорко и Бунама. Мне показалось, что дядя короля ждёт от меня каких— то слов и что Бунам специально пришёл, чтобы о чем-то предупредить меня. Я хотел попросить обратно мой «магнум» с оптическим прицелом, но не нашёл нужных слов. Гамак под моей тяжестью сильно прогнулся и почти волочился по земле.
Толпа была возбуждена, но в этом возбуждении чувствовалась не радость за короля, а требование привести «настоящего» льва и изгнать «злую колдунью» Атти. Дахфу молча следовал своим путём на носилках, укрыв лицо широкими полами бархатной шляпы, такой же неотъемлемой от его облика, как шлем — от моего.
Все время, пока процессия не вышла за черту города, я с горечью твердил про себя: «Реальная жизнь! Да пошла ты, реальная жизнь, знаешь куда?»
Достигнув буша, женщины опустили меня на землю. Я сошёл с носилок на обжигающую землю. Вернее, даже не землю, а площадку с белой, как раскалённое солнце, каменистой поверхностью. Король тоже поднялся на ноги и обернулся на толпу, оставшуюся возле городской стены. Загонщиками должен был руководить Бунам. При нем находился какой-то человек, с головы до ног покрытый белой краской — может быть, даже извёсткой. Под ней я с удивлением узнал помощника Бунама, палача. Узнал по глубоким морщинам на продолговатой физиономии.
— В чем смысл сего маскарада? — спросил я Дахфу, подойдя к нему по камням, между которыми там-сям пробивалась зелёная трава. — Нет никакого смысла.
— Он всегда отправляется на львиную охоту в таком виде?
— Раз на раз не приходится. Окраска зависит от того, какие были знамения. Белый цвет — не слишком хороший признак.
Тем не менее, король вёл себя так, словно ничто не могло помешать ему выполнить свой долг. Я в упор посмотрел на бывшего чёрного кожаного человека, явившегося, чтобы поколебать уверенность Дахфу в канун великого события — воссоединения с душой усопшего отца.
— Они хотят вас запугать?
Король взглянул на меня, и его глаза, до тех пор блуждавшие по сторонам, сошлись в одной точке.
— Да, наверное.
— Сир, — торжественно произнёс я, — хотите, я приму меры?
— Какие меры?
— Какие скажете.
— Ну что вы. Просто эти люди живут в старом мире. Почему бы и нет? Если хотите, это — часть моей сделки с ними. — И он лучезарно улыбнулся. — В конце концов, это мой великий день, мистер Хендерсон. Я могу позволить себе роскошь пренебречь любыми знамениями. Когда я поймаю Гмило, это заткнёт им рты.
— «Палками и камнями мне перебьют кости, но это — всего лишь предрассудок», — так, что ли, ваше величество? Ну что ж, коли вы так к этому относитесь, мне остаётся только смириться.
Я все же думал, что король скажет этим двоим пару ласковых, но он ограничился какой-то нейтральной репликой. Зонты остались позади. Женщины, королевские жены, выстроились вдоль низкой стены города и что-то выкрикивали: то ли добрые пожелания, то ли предостережения. Молчаливые загонщики с копьями, горнами, барабанами и трещотками — их было человек шестьдесят-семьдесят — двинулись вперёд и вскоре рассеялись в буше. Остались только король, Бунам, его помощник и я, Сунго, плюс трое слуг с копьями.