Паренек махнул рукой перед лицом, отгоняя назойливый гнус. Убивать насекомых не было смысла. Их слишком много.
— А долго нам еще ехать по этому месту?
— Скоро прибудем в Пер-Бастет[3]. Оттуда и до Биау недалеко.
— Пер-Бастет?
— Угум.
— Там ведь почитают Бастет, да?
— Точно, — ответил Саргон, при этом слегка помрачнев.
Джехутихотеп почувствовал легкую перемену в настроении спутника и поинтересовался:
— С тобой все хорошо?
— Нормально.
Мулат взял себя в руки. Ему не хотелось раскрываться перед незнакомым мальчишкой. Однако было поздно. Тот заподозрил неладное и просто так отставать не желал.
— Ты чем-то прогневал Бастет?
— Нет, — удивился Саргон, — с чего ты взял?
— Просто тебе неприятно говорить о ней вслух.
— Дело не в богине, — отрезал мулат.
— Да? А в чем тогда? Расскажи!
— Не хочу говорить.
— В твоем голосе звучит тоска, — задумчиво подметил Джехутихотеп, — словно ты по кому-то скучаешь... Как и я начинаю скучать по своему дому, — он вздохнул.
Саргон с любопытством посмотрел на бритую голову паренька, сверкающую в лучах солнца:
— Хм.
— Кто она? — внезапно спросил тот.
— Что? — поперхнулся Саргон.
— Та, о ком ты думаешь.
— С чего ты взял, что я о ком-то думаю, — нарочито грубо поинтересовался мулат, — и почему именно «она»? Мало ли, о ком я могу думать?
— Аг-а-а, — подловил довольный Джехутихотеп, — значит думаешь!
— О, — Саргон закатил глаза.
— А «она» потому, что ты погрустнел, когда вспомнил о Бастет. И я очень сомневаюсь, что имя богини как-то связано с мужчиной.
— И откуда ты такой умный?
— Я же еду учиться на писца, — напомнил мальчик, — мне положено быть умным.
— Пхм.
— Так, кто же она?
— Отстань.
— А вот и нет! Я приставучий, словно влажный листочек смоковницы.
— Заметно, — буркнул Саргон, смачно шлепая рукой по шее. На пальцах осталось с десяток трупиков мелкой мошкары.
«Десятерых одним ударом».
— Я умный и приставучий, — продолжал гордо нахваливать себя Джехутихотеп.
— А если я не отвечу?
— Тогда я стану докучать всю дорогу, — пообещал мальчуган, а затем зловеще добавил, — а я это умею. Та еще пытка, скажу.
— Мне проще тебя выбросить, и топай до Бабилима сам, — проворчал мулат.
— А ты этого не сделаешь!
— Да ну? — изумился Саргон. — Интересно, почему? Потому, что мне заплатили?! Так я могу вернуть тебе кошель обратно.
Джехутихотеп хмыкнул:
— Кто же в здравом уме откажется от дебенов серебром?
Мулат не ответил.
«И откуда ты такой выискался? Джехутихотеп... Сам Джехути во плоти![4]».
Тем временем паренек добавил:
— Да и не такой ты человек, чтобы других в беде оставлять.
— Вот, как? — с интересом уставился на него Саргон.
Мальчик выждал немного, будто размышляя о чем-то, и спустя пару секунд произнес:
— У тебя сердце доброе.
У мулата округлились глаза:
— С чего ты взял, что у меня доброе сердце?
— Все просто. Ты слишком сильно любишь своего верблюда. А я еще не встречал злых людей, любящих зверей. Да, Минхотеп?
Животное одобрительно что-то проурчало и продолжило взбивать ногами брызги. Впереди на горизонте посреди болот замаячили очертания города. Видимо, они приближались к Пер-Бастет.
Саргон невольно улыбнулся и покачал головой.
«Эх, Джехутихотеп, если бы все было так просто. Ты умен, но слишком юн».
— Так, кто же она? — вернулся к расспросам паренек.
— Ты опять за свое?
— А то!
— Неважно, — уклончиво ответил мулат.
— Твоя супруга?
— Нет.
— Любовница?
— Нет! — резко бросил Саргон, но тот ничуть не обиделся.
— Значит, мать. По другим ты бы так сильно не тосковал.
Саргон издал рык, отдаленно напоминающий ворчание недовольного льва, чем несказанно позабавил мальчишку.
— Ее зовут Бастет? — весело спросил тот.
— Да, да, — в конце концов, сдался Саргон, — и да, она моя мать.
— Хм... странно... но красиво.
— Настоящего имени она не помнит. Это прозвище.
— Все равно красиво, — серьезно подметил Джехутихотеп.
— Спасибо.
— А какая она?
Мулат ненадолго задумался, окунаясь в воспоминания. Кваканье лягушек стало чуть тише. Минхотеп слегка напрягся, будто прислушиваясь к мыслям хозяина.