С улицы доносилось щебетание птиц, обычно привносящее в разум покой и умиротворение. Но Сененмуту сейчас было не до того. Он с трепетом ожидал, к какому решению придет его госпожа.
Наконец, та медленно проговорила:
— Надо его найти. И чем быстрее, тем лучше.
Зодчий кашлянул в кулак:
— Но... моя богиня... ты же сама хотела, чтобы его не стало.
Хатшепсут перевела ледяной взгляд на зодчего, заставляя того вновь съежится, подобно сушеному финику.
— Я не хотела. Сколько раз говорить? Но сейчас это лучший выход из всех возможных.
— Да-да, моя госпожа, — быстро поддакнул тот, — ты единственная, кто должна быть Херу.
— И я не откажусь от этого.
— Но зачем искать его? Итак же пропал... какая разница...
— Сененмут, — на долю секунды уголки губ царицы подернула усмешка, — мне кажется, события сего утра полностью затуманили твою голову.
Зодчий вымученно улыбнулся и сладко проворковал:
— Просто красота моей госпожи сводит с ума!
— Хм.
Кажется, она слегка оттаяла. Совсем чуть-чуть. Однако Сененмут не рисковал продолжать разговор, послушно выжидая разъяснений царицы.
Спустя некоторое время она продолжила:
— Пен-Нехбет, и те два стражника, знают об исчезновении сына Херу, — ее голос вновь стал задумчивым, — и пока пусть так все и остается. Незачем придавать событие огласке. Это только навредит и посеет ненужную смуту. Необходимо разузнать, куда он подевался. Но чтобы как можно меньше лишних ушей проведали о случившемся. А затем...
— Что затем? — не выдержал Сененмут.
Хатшепсут перевела взгляд на него:
— А затем сделать то, что должно.
— Но как?
— А это уже будет зависеть от будущего, — отрезала она.
— И с чего начать поиски? — спросил зодчий, немного осмелев.
Царица ответила не сразу. Она снова повернулась лицом к окну. Когда же Хенемет-Амон заговорила, на ее пухлых устах заиграла загадочная улыбка.
— Не с чего, а с кого.
— Н-не понимаю, моя госпожа.
— Кому, как не матери должно быть известно, куда подевалось ее чадо.
— Думаешь, Исет знает? — неуверенно молвил Сененмут.
— Понятия не имею, — продолжая ухмыляться, ответила Хатшепсут, — но теперь у меня есть повод узнать. Нужно с ней поговорить.
— Она же вечно с пер-А!
— Джехутимесу часто проваливается в забытье, — отмахнулась царица, — ему все хуже и хуже, так что он ничего не заметит.
Зодчий продолжал сомневаться в успехе этой затеи, однако решил, что настало удачное время, чтобы подсластить еще немного.
— Твоей мудрости позавидуют сами боги!
Та перевела взгляд на него и, продолжая ухмыляться, бросила:
— Я знаю.
***
Исет осторожно дотронулась до лба Джехутимесу. Он оказался сухим и горячим. Пот перестал выделяться уже несколько часов. Наложница хотела разбудить пер-А, дабы дать испить ему холодного пива, однако в последний момент передумала. Господину нужен сон. Пусть он тяжелый, полный безумия и бреда, но, все же, сон. Она продолжала держать его за руку, не сводя глаз со своего Повелителя. Исет видела, как пер-А медленно угасает. Как проклятая болезнь иссушает его тело, с каждым днем забирая все больше и больше жизненных сил. И ей казалось, что она гаснет вместе с ним. Подобно звездам на небе перед рассветом. Он — Усир, а она — его Исет[4]. Любимая пер-А уже не могла лить слез. Они полностью иссякли, как высыхают каналы в месяцы шему[5]. Но ком в горле продолжал стоять, затрудняя дыхание. Тело бил озноб. И эта дрожь словно передавалась в душу. Затуманивала разум. Она будто плыла по течению посреди непроглядного мрака. А тот тусклый свет, что с трудом рассеивал его, готов был сгинуть в любой миг. И это причиняло нестерпимую боль. Обрекало на отчаяние...
— Госпожа Исет, — раздался тихий голос позади.
Наложница вздрогнула и обернулась.
В покоях стоял меджай и внимательно смотрел на нее сверху вниз.
— Мой господин спит, — прошептала она, — прошу, не мешай ему.
— Великая царица Хатшепсут Хенемет-Амон просит явиться к ней. Она ждет в тронном зале.
— Нет, — испуганно ответила Исет, — я не могу оставить господина одного.
— Просьбу Великой царицы стоит принять, — мягко посоветовал меджай.