— Представь, что сын Херу пропал.
Нехси воззрился на Божественную супругу, однако так и не смог ничего прочитать на этом красивом лице, прикрытом маской непроницаемости.
— Стал бы ты его искать, чтобы... — ее глаза сузились, — решить мою проблему и восстановить справедливость?
Внутри казначей весь похолодел. Он прекрасно понял, на что намекает Великая царица. Его взор снова упал на джет с отчетом продаж главного смотрителя хозяйства Амона. Теперь проблемы Дуаунехеха казались не просто ничтожными, они виделись жалкой каплей воды на дне пересохшего колодца. Нубиец не смог скрыть дрожь в пальцах, несмотря на то, что продолжал крепко сцеплять ладони перед собой. Испарина полностью покрыла лоб, но Нехси не решался смахнуть ее. Так же, как и не решался посмотреть в глаза Хатшепсут.
— Мне нужен честный ответ, — прозвучал ее резкий голос.
Нехси шумно втянул воздух, уже казавшийся таким спертым, будто их беседа проходила в гробнице Джосера[1].
«О, Амон-Ра, помоги мне и будь, что будет».
— Нет, Хенемет-Амон. Я не могу.
Он продолжал смотреть в стол, поэтому не увидел, как побледнело ее лицо.
— Вот, значит, какова твоя благодарность за то, что я сделала для тебя?
— Я буду благодарен тебе до конца дней своих, которые мне отпущены, моя царица.
— Не заметно! — голос Хатшепсут прозвучал, подобно хлысту. Ледяному, обжигающему хлысту. — А твои слова про плечо и вовсе пустой звук!
— Я не могу сделать то, что ты просишь, госпожа, — быстро заговорил казначей, пытаясь упредить еще большую вспышку гнева, — но я готов дать совет, если будет мне это позволено.
— Говори!
— Пусть решением займется тот, кто имеет связь с низами, с простыми людьми, — нубиец рискнул и поднял на нее взгляд, — и чтобы его нельзя было связать с тобой, моя царица.
— Почему этого не можешь сделать ты? — ее глаза сузились.
— Я готов на все для тебя, моя госпожа, — Нехси не отвел глаз, хотя это было нелегко, — но я не могу пойти на то... о чем ты меня просишь.
Вновь в комнате повисла тишина. Настолько полная, что казначей слышал, как пульсирует кровь в собственных ушах. Он вновь опустил взор и не рисковал поднимать его на Великую царицу. Нехси знал, что ничего, кроме ярости и гнева, там не увидит. Не осмеливался взглянуть этому страху в глаза. Страху за свою дальнейшую судьбу.
Поэтому он не видел, как Хатшепсут встала. До него лишь донесся скрип ножек отодвигаемого стула по глиняному полу.
А затем голос Божественной супруги развеял гнетущее молчание:
— Как и обещала, эта беседа останется между нами. Я благодарна тебе за честность, Нехси. Я получила совет, хоть и приходила не за ним. Просьбу мою ты отринул.
Казначей, не поднимая глаз, с трудом выдавил:
— Прости меня, Хенемет-Амон, я...
— Разговор окончен! Займись делами!
Он услышал тихие и поспешные шаги, а затем громко хлопнула входная дверь.
Нехси откинулся на спинку стула, устремив невидящий взор в противоположную стену. Из груди вырвался тяжкий вздох. Только сейчас он решился утереть лоб, покрытый испариной. Казначей провел ладонью по лицу. Пальцы тряслись, как у запойного пьяницы. Они стали липкими от пота.
«Я отказал ей... впервые в жизни я отказал ей... но это единственное, на что я не смогу пойти ради нее... что-то грядет».
Нехси многое понял, пусть Хатшепсут и не сказала ничего наверняка.
Она обещала, что разговор останется между ними. И нубиец верил этому. У него не было причин сомневаться в словах Великой царицы. Но сие еще ничего не значило. Разговор вполне может остаться между ними... если Нехси уже завтра направится в последнее путешествие к месту своего упокоения в Саккаре[2]. Он как раз присмотрел там местечко для будущей гробницы... Такую вероятность нельзя исключать. Мысль о побеге пришла в голову, но он быстро отринул ее. Это бессмысленно и недальновидно. Хатшепсут точно такого не стерпит, и вот тогда ее меджаи найдут нубийца в любом укромном уголке Та-Кемет. А его способности к ведению государственных дел уже не будут иметь значения. Остается ждать и надеяться, что гнев госпожи пройдет, и его минует страшная участь. Однако неопределенность начинала тяготить. Словно гранитная плита, привязанная к шее толстым канатом. И эта неопределенность была хуже смерти. По его привычному хладнокровию и собранности был нанесен удар. И он не знал, сможет ли от него оправиться.