«И где же вы раньше были, пески Сета вас занеси?» — подумал Саптах, но вслух ничего не сказал.
Встречу со страшной незнакомкой он хотел забыть, как можно скорее. Однако красивое, но злобное лицо никак не выходило у него из головы на протяжении всей дороги домой.
***
Джехутихотеп сидел, укутавшись в красный плащ, и угрюмо наблюдал, как Саргон ставит палатку, вбивая колышки в песок. Прислонившись спиной к верблюду, мальчик ощущал его тепло и урчание в животе.
— Мне кажется, он голоден, — подметил паренек.
Саргон глянул через плечо:
— Он всегда голоден, да, Минхотеп?
Верблюд обернулся к хозяину и сделал вид, будто собирается плюнуть.
— Даже не думай об этом, — весело засмеялся мулат, вновь возвращаясь к палатке.
Минхотеп что-то проворчал и отрешенным взглядом уставился на север, откуда доносился слабый ветер. С каждой минутой становилось прохладнее. Джехутихотеп устремил взор на юг. Туда, где в сгущающемся сумраке виднелись скалистые кряжи, называемые «лазуритовой лестницей». Горы были неиссякаемой жилой по добыче драгоценных камней.
Они уже далеко зашли во владения Сета. Пер-Бастет и Та-Меху скрылись за горизонтом, и теперь их повсюду окружали пески, местами переходящие в высокие барханы. На небе высыпали звезды. Солнце село за горизонт в той стороне, где находился Уасет. Его дом... Только сейчас, когда Та-Кемет скрылась из виду, Джехутихотеп по-настоящему осознал, что покинул родной и любимый край. На сердце начинала разливаться пустота. Он скучал... Скучал по маме и папе. Особенно по папе. Интересно, как он сейчас? Мама рассказывала, что ему плохо. Он тяжко болеет...
Странный шум вывел Джехутихотепа из задумчивости и заставил прислушаться. Из надвигающегося сумрака раздался непонятный звук... Чей-то плач. Паренек вздрогнул и напрягся. На мгновение все стихло... а затем опять! Плач. Слабый, но такой пробирающий, что мурашки побежали по телу. А потом он сменился стоном. Мальчик похолодел и судорожно вцепился руками в накидку. Протяжный вой, словно убитая горем мать оплакивает младенца. Джехутихотеп с тревогой во взоре озирался по сторонам, однако не увидел ничего, кроме песка и дюн.
— Что это? — испуганно прошептал он.
— А?
Саргон закончил возиться с палаткой и сел возле входа, повернувшись к мальчику лицом.
— Как будто кто-то плачет... очень жутко... но я никого не вижу.
Мулат напряг слух, пытаясь уловить подозрительные звуки. Какое-то время они сидели в полной тишине. Только легкие порывы северного ветра свистели в ушах, да переносили мелкие песчинки.
— Быть может, тебе почудилось? — предположил Саргон.
— Нет же! — с жаром возразил паренек. — Клянусь! Я знаю, что слышал!
Спустя минуту стон раздался вновь. Далекий и протяжный.
— Вот! — прошептал Джехутихотеп. — Опять! Теперь ты слышишь?
— Да, — ответил мулат, — теперь слышу.
— Что это? — с испугом спросил мальчик.
— Барханы поют.
— Барханы? — паренек округлил глаза. — Как барханы могут петь?!
— Не знаю, — Саргон пожал плечами, — местные говорят, что это кричат души умерших, погребенных песками пустыни. Ведь они так и не нашли себе достойного упокоения.
Мальчика пробил озноб. То ли от холода, то ли от страха.
— А они нас не тронут?
Мулат вяло улыбнулся:
— Надо бояться живых, а не мертвых. Все хорошо. Тебя я в обиду не дам. Ни духам, ни гиенам.
— А тут гиены водятся?
Джехутихотепа сейчас слабо интересовали обитатели пустыни, но он хотел поскорее отвлечься от этого жуткого воя и перевести разговор в другое русло.
— Встречаются, — Саргон размял кисти, — но на людей нападают редко. Если только не обезумят от голода.
— Ты говорил, что твоя мама боится гиен, — вспомнил мальчик.
— Точно.
— А ты сам?
— Нет. Я знаю, как их одолеть.
— Хорошо, коли так.
Паренек выдохнул. Он начинал понемногу успокаиваться и привыкать к жуткому вою, временами долетающему до привала. К тому же уверенность спутника передавалась и ему. Тем не менее он продолжал с опаской посматривать в сторону дюн, силуэты которых виднелись в сумраке.
Саргон воздел глаза к небу:
— Пожалуй, надо спать. Встанем пораньше, пока зной не наступил. А к вечеру уже доберемся до Хазеты.
— Да, твоя правда, — согласился Джехутихотеп, а затем внезапно спросил, — помнишь ты сказал, что все чего-то боятся?