Вечерние сумерки быстро сменялись ночью. На улицах Хут-Ка-Птах зажигались огни, а стража города несла дозор, подсвечивая факелами себе путь. Однако здесь, посреди дороги, меж полей из пшеницы и прочих злаков, ничто не рассеивало мрак. На небе высыпали яркие звезды, но их света было недостаточно, чтобы разогнать тьму.
Правда, этих троих темнота нисколько не смущала. Скорее наоборот, они прекрасно себя чувствовали среди нее. Настолько прекрасно, что, казалось, даже видят в ней не хуже, чем днем.
Вот и сейчас они спокойно стояли у обочины, прислонившись спинами к бортам колесниц, терпеливо выжидая, когда появится четвертый... Точнее, четвертая.
И она не заставила себя ждать.
— Это было слишком просто... — раздался хриплый голос из мрака. — Не замерзли?
Три пары глаз обернулись на звук. На дороге из тьмы показалась она. Тонкие уста расплылись в улыбке, обнажая белые зубы, однако они уже давно привыкли, что внешность ее бывает обманчивой.
— Нет, — коротко бросил техену.
— Это хорошо.
— А ты хочешь нас согреть что ли? — хмыкнул тот, что в парике.
Он стоял ближе всех к грозной незнакомке, облокотившись о колесницу и скрестив руки на груди.
— А-а, — цокнула языком она, подходя вплотную, — все никак не выучишь манеры, Кемту.
Ее рука молниеносно метнулась вперед. Он даже не успел ни о чем подумать. В следующий миг сильные пальцы сжали его горло. Воздух перестал поступать в легкие. Кемту попытался разжать хватку, но безуспешно. Будто он решил сдвинуть гробницу Хнум-Хуфу[1] голыми руками. Женщина перестала ухмыляться, ее губы скривились, напоминая звериный оскал. В карих глазах мерцали безумные огоньки.
— Ну как? — прошипела она ему в лицо.
Тот захрипел, но слов разобрать не удалось. Она приложила ладонь к его груди.
— Твое сердце бьется так быстро, — проворковала женщина, — сейчас оно разгонит кровь по членам, и ты согреешься, — она посмотрела ему в глаза, — правда... воздуха может не хватить, но кому до этого будет дело?
Глаза Кемту вылезли из орбит. Образ спутницы стал расплываться перед взором. Он судорожно пытался вдохнуть, но она крепко сжимала его горло, перекрывая воздуху путь.
Остальные наблюдали за происходящим в полном безмолвии. Словно немые свидетели, они не собирались вмешиваться, ибо знали — перечить Сете себе дороже. Даже если их трое, а она одна.
Только когда тело Кемту затрясло, словно в лихорадке, Сета, ухмыльнувшись, подобно гиене, отпустила и швырнула его о борт колесницы. Боль пронзила спину, но он даже не заметил ее, судорожно ловя ртом спасительный воздух. Парик свалился с головы и бесформенным кулем упал в дорожную пыль, обнажая короткие темные волосы.
Сета склонила голову, пытаясь заглянуть ему в глаза.
Кемту пыхтел, словно загнанная лошадь, при этом силился что-то сказать:
— Про... про...
— Чего-чего? — голос ее стал спокойным. В нем сквозили металлические нотки.
— Прости... Сета... — с трудом восстановив дыхание, пробормотал Кемту.
Она презрительно хмыкнула. Изящным движением стройной ноги, Сета подцепила упавший парик и швырнула его хозяину. Кемту поймал головной убор дрожащими руками.
Женщина холодно бросила:
— Приведи себя в порядок. Можешь даже помочиться, если нужно.
Кемту с трудом водрузил парик на место и с опаской уставился на нее, тщетно пытаясь унять дрожь во всем теле.
— Мы на верном пути, — прохрипела Сета.
— Они далеко? — осторожно поинтересовался бритоголовый.
— В двух-трех днях пути. Гусенок и его нянька покинули Хут-Ка-Птах вчера утром.
Тот почесал подбородок:
— Получается, они уже Пер-Бастет должны были миновать.
— Варит башка у тебя, Уарсу, — Сета вновь оскалилась, — но наши колесницы движутся быстрее, чем горбатая скотина. Нагоним под Хазетой и отправим в Дуат.
— А потом? — поинтересовался лысый.
— Заберем вторую часть дебенов и назад, в Сехт-Аму[2].
— В Сехт-Аму? — осторожно переспросил Уарсу.
— Ага, — пожала плечами она.
— Но... почему туда? С таким добром можно отправиться, куда угодно...
— Надо затаиться на время, — перебила Сета, — все-таки это не простое дело. Мы не вшивого крестьянина прирезать собираемся. Нужно будет переждать, — она развела руками, — на всякий случай.