Я звуков флейты не слышал. Миранда слышала. Мы не взяли с собой никаких вещей, но для нее это не имело ни малейшего значения.
За оградой уже находилась хаотичная толпа. Группа молодых людей забралась на крышу посольства и сорвала с себя рубашки. Они выкрикивали непристойности и лозунги против Фиделя. Они кричали: «Идите сюда! Заходите!» — людям, которые продолжали стоять за оградой. Все больше партбилетов рвалось на мелкие кусочки. Некоторых любопытных и зазевавшихся наседавшая сзади толпа внесла во двор посольства. Мы стояли на безопасном расстоянии.
Наблюдая за происходящим, я понимал, что очень скоро произойдет что-то ужасное. Фидель потерял контроль над событиями, значит, он будет принимать решительные меры. Я сказал:
— Здесь погибнут люди. Думаю, разумнее всего убраться отсюда как можно скорее.
— Я считаю, мы должны попробовать, — возразила Миранда.
— Миранда, это опасно. Ты на седьмом месяце. Ты должна беречь себя. Кто будет кормить и поить всех этих людей? Где они будут спать сегодня ночью?
— Я справлюсь, — настаивала она. — Перуанцы не будут морить нас голодом.
— Ситуация вышла из-под контроля. Перуанцам придется пойти на попятную. Завтра утром они впустят полицию, и всех арестуют.
— Ты хочешь сказать, — уточнила Миранда, — что ты со мной не пойдешь.
Я услышал в ее голосе горечь и разочарование. Миранде так хотелось верить в возможность вырваться отсюда.
Машина официального вида с тонированными стеклами медленно, очень медленно пробиралась вперед, а гул возбужденной толпы перерос в истерику. Казалось, что сейчас в машину начнут чем-нибудь кидать, но те, кто находился с внешней стороны ограды, не решались на это.
— Именно так, — произнес я. — В этом сумасшествии я участвовать не буду. А ты можешь выбирать.
У нее на глазах выступили слезы.
— Ты ведь понимаешь, — сказала Миранда, — что если я войду в эти ворота, ты никогда не увидишь Ирис?
— Алехандро, — поправил я ее. Мы уже давно так шутили.
Глаза ее блестели в свете уцелевших уличных фонарей. Для меня Ирис или Алехандро пока были гипотетическими, ведь это не я вынашивал ребенка. Но я боялся, что больше никогда не увижу Миранду.
— Все не так драматично, — заверил я. — Если здесь все закончится хорошо, то появятся и другие возможности. А если все закончится плохо…
— Если закончится плохо?..
Я медленно покачал головой.
— Если все закончится плохо, то ты родишь в тюрьме. Тебе этого хочется?
У нас с Мирандой не было политических разногласий. Можно так сказать. Вот в чем наши мнения расходились, так это во взглядах на веру и надежду.
Я верил в реформы. А Миранда нет. Я верил в терпение. Она нет. Где-то глубоко внутри я верил даже, что мой сборник стихов будет напечатан. Миранда, насколько я знал, считала иначе. Но я не был трусом, в чем она меня потом неоднократно обвиняла. Тогда я считал, что трусы те, кто хочет сбежать. Мужественные остаются, чтобы сражаться.
— Я надеюсь, что ты прав, — сказала Миранда.
Мы развернулись и пошли по направлению к дому.
— Рауль! Миранда! — прокричал кто-то. Мужской голос. Я обернулся и увидел Энрике. Он стоял в очереди в десяти-пятнадцати метрах от здания посольства.
— Вы уезжаете? — спросил Кико. Он выглядел более безумным, чем обычно. Голодный и отчаянный. Все еще в своем темном костюме, но в расстегнутой рубашке. Под мышкой у него был разбитый старый чемодан из коричневой кожи.
— Нет, — сказал я. — Мы не будем пытаться уехать сейчас.
Я похлопал по животу Миранды. Словно возражения находились именно там, а не у меня в голове.
— Понимаю, — сказал Кико.
— А что же теперь будет с «фиолетовой бригадой»? — спросил я.
— Она возродится в Нью-Йорке, я надеюсь.
— Тогда ты стоишь не в той очереди. — Миранда рассмеялась. — Эта очередь — в Лиму.
— Уф, я знаю, — сказал Кико. — Это обходной путь. Но это разумнее, чем плыть на автомобильной покрышке на съедение акулам.
Стоявшие сзади толкали его вперед. Нам надо было прощаться. Кико обнял нас обоих. Я никогда раньше не видел, чтобы он плакал, не думал, что он умеет это делать. Миранде он никогда не нравился.