— У женщин нашей семьи тяжелые роды, — сказал он. Я снова кивнул. — Это займет несколько часов. Но Росалита очень хорошая акушерка. Я знаком с ее отцом. Вот если бы здесь не было так грязно. Как можно было развести такую грязь в больнице? Это настоящий скандал.
— Да, ужасно, — произнес я, но на самом деле не видел грязи и не чувствовал ее запаха. За год, проведенный в районе Гавана-Вьеха, у меня выработался иммунитет. А здесь пахло чистящими средствами.
Хуана не участвовала в разговоре. Но ее глаза не отрываясь смотрели на меня, два лазерных луча, излучавших то сочувствие, то презрение. Хуана похудела, и ей это шло. Черты лица заострились. По сравнению с Мирандой, которая с каждым месяцем все больше раздавалась, тяжелела и отекала, Хуана казалась мне образцом очарования. Я обратил внимание на ее ожерелье, три ряда желтых, зеленых и позолоченных бусин на хлопковой нити. Это был символ посвящения. Ее окружал новый запах, сладкий аромат специй и корицы. Я вспомнил стихотворение об Ошун: «Я медовый голос воды, я волны, бегущие по юбке женщины, танцующей свою жизнь…» Куда подевалась та неуклюжая девчонка, которую я знал?
Роды заняли много времени, и темы для безопасных разговоров скоро иссякли. Хуана регулярно наведывалась в родовую палату. Через несколько минут после полуночи она вышла из нее и сообщила, что врачи считают, ребенок вот-вот родится.
— Девочка, — сказала она. — Теперь я совершенно уверена.
Вскоре я стал различать звуки, просочившиеся в коридор. Миранде было больно.
Росалита, акушерка, регулярно выходила к нам с ободряющими сообщениями: осталось немного, Миранда такая молодец, ребенок расположен правильно… В половине второго Хуана стала тетей, Висенте дедушкой, а я папой. Росалита вынесла ребенка, завернутого в серое хлопчатобумажное одеяло. Ирис. Она весила больше трех килограммов, у нее были темные волосы и широко раскрытые любопытные черные глаза. Казалось, ей интересно, кто мы такие. Страшно признаться, и я, конечно, ничего не сказал, но меня поразило, насколько она похожа на Луиса Риберо.
Ирис мгновенно начала руководить нами: «А разве вам, взрослым, не полагается радоваться?» Все расслабились. Казалось, баллон с веселящим газом дал течь. Ирис переходила с моих рук на руки Хуаны, а потом на руки деду, который утверждал, что она очень похожа на новорожденных близняшек. «Смотри, какая она сильная!» — повторял он.
Из палаты сообщили, что Миранда хочет меня видеть. Вокруг только и говорили о том, как все легко прошло, поэтому у меня случился шок, когда я увидел, насколько она белая. Даже губы бесцветные. Миранда казалась полуживой.
— Мне сделают переливание крови, — сказала она тихим сиплым голосом. — Тогда мне станет лучше.
— Милая моя, ну как ты?
— Ужасно. Во-первых, было больно, но хуже всего стало, когда я поняла, какая она большая, какая масса из меня должна выйти.
— У нас очень красивая малышка.
— Говорят, она очень на меня похожа. Это правда?
— Да, — сказал я.
— Я заслужила поцелуй?
— Думаю, да.
Хуана осталась с Мирандой и малышкой, а Висенте захотел выкурить сигару. Он взял с собой две настоящие сигары «Монтекристо». Подарок пациента, который работает в табачной промышленности. Темой разговора, выбранной от откровенного облегчения после успешного разрешения от бремени, стали Кошмарные Роды. Никто не знает столько ужасных историй, как врачи. Самая жуткая история Висенте была о женщине, которая рожала одна на тростниковом поле и потеряла рожденного до срока младенца в грязи. Когда ее нашли, была уже ночь. Она была покрыта слоем черной грязи, в которой прокопалась несколько часов.
Я понял, что доктор Эррера хочет рассказать свою историю, но не осмеливается начать. Это вызвало у меня сочувствие, и я решил немного помочь ему.
— Я слышал, как это было у Клары, — сказал я.
— Да, наверняка слышал. У нее был неумелый врач. А у Миранды был очень хороший врач. До революции не все было лучше. Все богатые в то время ездили рожать в США.
А другие ждали, пока родится ребенок, подумал я. Версия Миранды.