Кубинцы снова начали готовиться к вторжению. Охрана побережья и воздушного пространства была усилена. Вся страна пребывала в полной боевой готовности. Самой важной задачей более чем ста тысяч человек было выслеживание вражеских самолетов или десантных лодок и собирание слухов. Дорогостоящим вражеским агентурным сетям, спутникам-шпионам и электронным пеленгаторам мы могли противопоставить миллионы глаз и ушей кубинских братьев и сестер. Во внутренней политике ужесточился контроль. Нам прежде всего требовалось единение. Политические диссиденты подвергались преследованию. У правительства имелись свои аргументы для объяснения необходимых ограничений: когда надо было уменьшить, к примеру, количество стирального порошка, выдаваемого по карточкам, правительство сваливало вину на сурового человека в Белом доме, его жестокую блокаду и предстоящее в скором времени вторжение. В судьбоносный для нации час мы все должны были принести личные жертвы. Родина или смерть!
Империалисты так и не осмелились напасть на остров Свободы. Отчасти потому, что межконтинентальные ракеты Леонида Брежнева СС-18 прикрывали нас: страх перед ядерным апокалипсисом служил ангелом-хранителем Кубы, как несущий смерть взгляд Ошун. К тому же у США были дела в других частях света. Сандинистская революция в Никарагуа, прошедшая при серьезной активной поддержке Кубы, казалось, могла распространиться на другие страны Центральной Америки, прежде всего на Сальвадор. На этой арене идеологический поединок можно было вести чужими руками и без риска военных потерь или крупных военных действий. Рейган бесился, потому что считал, что Картер «сдал» Никарагуа коммунизму, а для того чтобы этого не происходило впредь, США втайне вооружали контрреволюционные силы, контрас, безжалостно орудовавшие в регионе. С кубинской стороны в конфликте участвовали только «советники», всего около двух с половиной тысяч человек. Вести войны с помощью советников и подставных лиц мы научились у Советского Союза. Это метод не Че Гевары, а, скорее, империалистов. Кроме всего прочего, это было дешевле, чем посылать семьдесят тысяч чернокожих солдат блуждать по ангольским джунглям.
Все это коснулось Энрике.
— Это просто кошмар, — сказал Луис. — Вивиана переехала от него, но вернулась в квартиру забрать какие-то книги. Она обнаружила его в кровати в луже крови. Кровь была по всей квартире.
— Кико убили?
Луис медленно покачал головой:
— Самоубийство. Иначе быть не может. Нож, которым он все это проделал, лежал на полу недалеко от кровати. Судя по всему, Кико вскрыл себе вены на обеих руках, а потом метался по квартире, пока не устал от потери крови и не лег.
— Они считают, что он был пьян в стельку, Рауль, — добавила Миранда. — Везде была разлита водка, а рядом с ним валялась бутылка с массой кровавых отпечатков. Он, должно быть, не долго страдал.
— Но Кико не был алкоголиком до такой степени, — сказал я. — Я в это не верю.
— А что ты думаешь? — спросил Луис.
— Что эти ублюдки его убили. Классическая сцена. Классическая имитация самоубийства.
— Но это еще не все, — продолжила Миранда. — Кроме того, ты ошибаешься. Энрике был алкоголиком именно до такой степени. Он занимался саморазрушением. В последние месяцы все шло хуже и хуже. Лучше расскажи ты, Луис. Мне это кажется настолько жутким, что я даже не могу слушать.
— Когда Вивиана нашла его, он был совершенно голым, — сказал Луис. — Ты знал, что Кико забирали на допросы в полицию по несколько раз в месяц?
— Да. Вернее, я знал, что его допрашивают. Но не знал, что по несколько раз в месяц.
Миранда сморщилась, заткнула уши руками и начала напевать.
Луис продолжал:
— Его тело было покрыто свежими и старыми, черными и желтыми синяками, словно его избивали. У него были ожоги, как от затушенных сигарет. Но самое страшное…
— Самое страшное?
— У него был свежий красный шрам в паху. Там, где должна быть мошонка. Ты понимаешь?
— Подонки, — выругался я.
— Вивиана проявила хладнокровие, — продолжал Луис. — Перед тем как вызвать полицию, она позвонила фотографу, чтобы тот сделал снимки Кико. Они еще не проявлены. Так что вполне может быть, что Кико решил сам положить конец всему. Если ты понимаешь, о чем я.